О философии в зеркале метамодерна

В суфийской традиции есть старый образ, который мне дорог. Мудрец Ал-Газали, подразумевая разум человека, сравнивал сердце с колодцем. Вода в нём может быть чистой, ключевой, прошедшей через фильтры размышления. А может быть той, что была изначально поверхностной, мутной — той, что приносит с собой случайный мусор и отравляет колодец. Образ замечательный, не требующий ни веры в чудеса, ни отказа от разума. Он просто напоминает: то, что попало внутрь разума-сердца, рано или поздно либо укрепит его, либо отравит и убьёт.

Сегодня, на мой взгляд, мы находимся в начале эпохи, которую теоретики называют метамодерном. Это не просто очередной «-изм», а попытка выйти из долгого похмелья постмодерна, в котором человечество провело полвека. Постмодерн был временем, когда всё было подвергнуто сомнению: истина, смысл, авторство, сам человек. Ирония стала защитной реакцией, цинизм — способом не быть обманутым. Но вода в колодце не становится чище от того, что мы перестали её использовать, она просто застаивается, превращаясь в интеллектуальное и духовное болото.

Метамодерн начинается там, где мы снова испытываем жажду по чистой воде. Но для этого надо помнить о яде и очистить колодцы от сточных вод, обеспечив их отфильтрованной ключевой водой.

Три эпохи — три способа наполнять колодец

Чтобы понять, что происходит с философией сегодня, стоит оглянуться назад. Не для того, чтобы ностальгировать, а для того, чтобы увидеть: у каждой эпохи был свой способ отношения к знанию. И своё место для философии, как основы основ любого разумного знания. А затем сделать из этого выводы, соответствующие эпохе метамодерна.

Премодерн — время, когда колодец наполнялся поверхностными сточными водами. Истина дана как отражение мудрости самой жизни, она не добывается, а принимается. Откровение, традиция, авторитет — вот её источники. Философия здесь — хранительница смыслов, она удерживает и уточняет то, что дано открыто в виде дара. Человек не творит истину, он её свидетель. Мир дан как тайна, а не как абсурд. И это важно: премодерн не знал иронии, но он знал трепетное благоговение. Колодец был полон и чист, потому что в него не заглядывали кто ни попадя с
грязными мыслями, так у них были достойные авторитетные хранители. Это время философии как метафизики.

Модерн — время, когда начинают искать источники наполнения колодца. Истина добывается, проверяется, строится. Декарт сомневается во всём, чтобы найти несомненное. Кант ставит вопрос о границах познания. Гегель разворачивает историю как движение духа. Философия становится наукой — не в смысле «похожей на физику», а в смысле системного, доказательного мышления. Она больше не хранительница, она — архитектор подлинного знания, обеспечивающего простые науки необходимыми понятиями и категориями как инструментами разрешения и объяснения новых форм знаний.

Но у позитивного модерна есть обратная сторона. Стремясь вернуть систему в равновесие, он незаметно подменяет развитие стагнирующей стабильностью. Его идеал — шарик, который всегда возвращается на дно чаши. Толкни его — и он вернётся в ту же точку. Это образ, отражающий гомеостаз: сохранение равновесия. Модерн строит правила, чтобы система не выпадала из равновесия. И в этом его сила — и его предел. Потому что живое не может просто возвращаться. Живое требует развития — оно должно идти. Понимание этого слишком сложно для модерна, и находится простой, не требующий особых усилий выход.

Постмодерн — время, когда сам колодец объявляют иллюзией. Нет ни дна, ни верха, ни чистой воды, ни грязной воды. Наступает время тотального цинизма и иронии. В нём всё лишь текст, всё — игра, всё — власть абсурда. Философия превращается в критику ради критики: она разбирает, деконструирует, разоблачает. Но это не может длиться вечно, потому что критика старого без созидания нового ведёт к истощению и смерти всех смыслов, включая саму жизнь.

Постмодерн подменил «возделывание» «деконструкцией». Он не возделывает душу, а разбирает её на части. Это не зло само по себе — это этап очищения. Но этап не может длиться вечно, потому что критика без строительства истощает почву.
Однако постмодерн сделал важное открытие: смысл не замкнут, а открыт. Шарик, который должен был вновь двигаться, не нашёл своего желоба, а рассыпался на пылинки. Каждая пылинка — отдельный дискурс, отдельная игра, отдельная ирония. Общая траектория исчезла. Осталась лишь матрица, подобная броуновскому движению — колебанию без интенции.

Гомеорез как способ удержать траекторию

И здесь мы подходим к понятию, которое, на мой взгляд, является ключом к пониманию метамодерна. Это гомеорез.
Термин ввёл биолог Конрад Уоддингтон в 1957 году. Он описал способность организма не просто сохранять равновесие (гомеостаз), а удерживать траекторию развития, несмотря на внешние и внутренние возмущения. Образно говоря: гомеостаз — это шарик, который возвращается на дно чаши. Гомеорез — это шарик, катящийся по желобу. Если его толкнуть, он в конечном итоге всё равно вернётся не просто в ту же точку, а на ту же траекторию своего желоба.
Различие критически важно. Мы не можем и не должны возвращаться в «точку покоя» — это означало бы остановку развития. Но мы можем и должны удерживать вектор, сохранять идентичность и ценности, проходя через кризисы роста, смену стратегий, трансформации.

Метамодерн — это переход от гомеостаза к гомеорезу. Не «вернуть, как было», а «удержать, куда идём». Не «избежать противоречий», а «пройти через них. Ради чего? Чтобы не потерять самих себя, чтобы оставаться людьми с искренним уважением жизни.

Метамодерн как возвращение к искренности

Метамодерн не отменяет постмодерн, он его снимает. Голландский философ Робин ван ден Аккер и теоретик медиа Тимотеус Вермюлен в 2010 году описали это как колебание между иронией и искренностью. Не выбор одного полюса, а способность удерживать оба. Не наивность модерна и не цинизм постмодерна, а что-то третье.

Что это значит для философии?

Это значит, что она перестаёт быть только критикой. Она снова решается утверждать и отстаивать истины. Но не догматически, как в премодерне, и не системно-замкнуто, как в модерне. Она делает это, сознавая свои границы. Она говорит «я думаю так», не выдавая это за истину в последней инстанции. При этом она обладает важнейшим качеством — она искренна.

Искренность — это не сентиментальность. Это готовность отвечать за свои слова. Это отказ от позы. Это признание того, что за любой теорией стоит живой человек, который ищет смысл. И главное — это удержание траектории через противоречие, а не вопреки ему. О чём речь?

Эвальд Ильенков как предтеча метамодерна

Мне более чем близка здесь философия выдающегося советского философа Эвальда Ильенкова. Он не был постмодернистом. Он не разбирал мир на осколки. Но он и не был догматиком модерна. Его диалектика — это как раз удержание целого без насилия над частью.

Ильенков вслед за Гегелем настаивал, что противоречие не устранимо. Оно не дефект системы, а источник её развития. Попытка элиминировать противоречие — это попытка остановить жизнь. Развитие возможно только через возникновение и разрешение противоречий.

В этом смысле Ильенков — предтеча метамодерна. Он показал, что можно мыслить строго и при этом не терять связи с жизнью. Что философия — не игра ума и не догма, а способ удержания траектории смысла через противоречия.

Для снятия противоречия между материей и сознанием, раскрытия сущности и места дислокации сознания как философской категории Ильенков использует понятие «идеальное». Это не выдумка, не субъективная проекция и не «нематериальная субстанция».

Идеальное — это форма деятельности общественного человека. Оно существует не в голове отдельного индивида, а в культуре: в языке, в орудиях труда, в традициях, в способах производства и мышления. Когда человек осваивает язык, он присваивает идеальное — не как «знание», а как способность действовать и мыслить определённым образом. Идеальное объективно, потому что выражает всеобщие формы вещей, созданные в процессе общественной практики.

Носителем идеального выступает не отдельный человек, а общество в целом — его история, его культура, его деятельность. Именно поэтому идеальное не «умирает» вместе с индивидом: оно воспроизводится в каждом новом поколении, которое присваивает культуру.

Почему это важно для нашего разговора о гомеорезе?

Потому что культура — это и есть то, что удерживает траекторию человеческой жизни через поколения. Не гены, не инстинкты, не автоматические реакции — а формы деятельности, которые передаются от человека к человеку. Культура — это гомеорез человечества. Она не сохраняет равновесие (гомеостаз), она удерживает направление развития, проходя через кризисы, разрывы, смены эпох.

И здесь мы подходим к вопросу о субъекте. Кто удерживает траекторию? Не «разум» вообще, не «общество» как абстракция, а живой человек, присваивающий культуру. Личностью становятся, по Ильенкову, не через саморефлексию в одиночестве, а через включение в общественную деятельность, в культуру, в историю. Субъект гомеореза — это не данность, а становление. Им становится тот, кто удерживает траекторию через противоречия, не застывая ни в догме, ни в иронии.

В метамодерне это становится особенно ясно. Философия не может быть просто «делом ума» одинокого мыслителя. Она — форма культуры, форма общественной деятельности. И как таковая она участвует в гомеорезе человечества — удержании траектории смысла через смену эпох.

Отражение философия в зеркале

Теперь вернёмся к образу зеркала и зададимся метафорическим вопросом: «Так что же видит философия, когда смотрит на себя в зеркало метамодерна?»

Она видит, что перестала быть «спорной дисциплиной». Спор о том, наука ли философия, — это спор внутри модерна. Он предполагает, что есть один правильный критерий научности, и философия должна ему соответствовать. Но метамодерн не ищет одного критерия. Он спрашивает: а что, если у разных форм знания разные задачи?

Истинность философии не проверяется практикой в форме эксперимента в его традиционном понимании, она проверяется самой историей. Не потому, что история — внешний судья, а потому, что она и есть практика в её развёрнутом виде. Идеи выживают не по произволу, а потому, что ведут к результату. Или не выживают.

Философия в зеркале метамодерна видит себя не «царицей наук» и не «служанкой». Она видит себя основой мышления — его гомеорезом, способностью удерживать траекторию смысла через противоречия, не застывая ни в догме, ни в иронии.

Это не «метафизика» в старом смысле, тем более не поиск потусторонних сущностей. Это метафизика как рефлексия по поводу оснований подлинных знаний. Она как колодец, который чистит сам себя. Как шарик, который катится по желобу, а не возвращается на дно чаши, проявляя для этого волю.

Что дальше?

Я не знаю, станет ли метамодерн временем подлинного взросления человечества. Но я вижу признаки того, что даже совсем юные люди новых поколений снова хотят говорить искренне. Не потому, что забыли об иронии, а потому, что устали от неё. Философия может быть здесь полезной не как набор ответов, а как способ задавать вопросы, не разрушая и не обесценивая то, о чём спрашиваешь.

В следующей части я попробую показать, как метафизика — понимаемая не как «за пределами физики», а как «до и после неё» — становится практикой. Не отвлечённым умозрением, а способом жить и мыслить честно.

Продолжение следует.