СВО и Белая Гвардия. Убрать нельзя читать

Открываете старый томик Булгакова. За окном — 2026 год. В новостях — фронтовые сводки. А на странице — Турбины, теплый свет абажура, юнкера, петлюровцы. И щемящая симпатия автора к обреченному белому движению.

Знакомый с детства текст вдруг сопротивляется. Возникает когнитивный диссонанс. Мы выросли с мыслью, что «Белая гвардия» — роман о чести и доме, а Булгаков — неприкасаемая величина. Но сегодня словосочетание «нацистские формирования» обрело плоть. Мы невольно примеряем инфернальную интонацию, которой Булгаков описывает петлюровцев, к тем, кто воюет сейчас по ту сторону.

Здесь стоит остановиться: петлюровцы, белое движение и нынешний конфликт — три разных исторических сюжета. Сближает их не история, а наша травмированная интонация.

В соцсетях идет тихая гражданская война. Одни клеймят Булгакова предателем, другие требуют не трогать классику. Третьи молча снимают книгу с полки и убирают в дальний ящик. Не потому, что запретили, а потому, что читать больно.

Сразу скажу: речь не о том, что эмоции заслонили разум. Речь о конкретном механизме чтения. Уместно вспомнить понятие «горизонт ожидания» из рецептивной эстетики Ханса Роберта Яусса: читатель открывает книгу уже с готовой рамкой, заданной современностью. Мы ждем, что «Белая гвардия» — роман о доме, потому что тридцать лет ее так читают. Но после 2022 года эта рамка наполняется новым содержанием: конфликт перестает быть абстрактно-историческим, он становится конкретным, семейным, личным. Мозг не перечитывает текст заново, он достраивает его по текущей повестке.

Тот же механизм описывает «герменевтика подозрения» Поля Рикёра: мы больше не доверяем тому, что текст говорит на поверхности, а пытаемся расшифровать, что он «на самом деле» хотел сказать. Опасность в том, что такая расшифровка часто проецирует наши сегодняшние страхи, а не то, что в тексте действительно есть.

Похожий эффект переживали и советские читатели, только с обратным знаком. Владислав Ходасевич еще в 1931 году заметил: «Белая гвардия» благодаря молве и недоразумению стала символом антибольшевистской пьесы, символом мечты о свободном слове. Зритель видел не то, что написал Булгаков, а то, что хотел в нем увидеть. Сегодняшний читатель совершает ту же ошибку, только желание сменилось страхом.

В соцсетях и на книжных платформах отчетливо видны три стратегии. Первая — отторжение: «Я не могу читать, как Булгаков жалеет тех, кто потом стрелял в моих родных». Это самая эмоциональная реакция, она судит героев 1920-х по сегодняшней моральной шкале. Вторая — защита: «Это же не про политику, это про дом и честь». Эта стратегия пытается полностью вынести текст за скобки истории, но в 2026 году это становится все труднее. Третья — молчаливый уход: не спорить, не защищать, просто убрать книгу. Самая распространенная и самая малообсуждаемая реакция. Не отказ, а откладывание до момента, когда можно будет перечитать.

И есть четвертая, самая трудная: перечитывать с новым вопросом. Не «Турбины правы или нет?», а «что именно написал Булгаков?». Такое чтение отказывается и превращать текст в знамя, и вынимать его из истории. В читательских отзывах уже видны ростки такого подхода. Один читатель на LiveLib пишет: «Автор пишет короткими, отрывистыми, даже, я бы сказала, колючими фразами… Такой авторский стиль создает атмосферу невыразимой тоски, отчаяния, мрака, потерянности и страха». Это не оценка героев, а ощущение ткани текста — то самое, что ведет к четвертой стратегии. Другой читатель замечает: «Булгаков создал много персонажей, много образов, заставляет нас сопереживать их судьбам и переживаниям, а в конце говорит жесткие слова, тычет носом в безумие происходящих событий». «Тычет носом в безумие», а не «в ошибку белых» или «в победу красных». Это важная интуиция.

В 1925 году критик-эмигрант Владислав Ходасевич писал в Париже: «Белые гибнут не от того, что они злодеи и у них злодейские цели, а от того, что у них нет никакой настоящей цели, никакого смысла существования. Это основная мысль Булгакова… Все события пьесы показаны автором как последние судороги утопающего, обреченного мира, которому не для чего жить и который не верит в свое спасение». Обратите внимание на позицию Ходасевича: он сам эмигрант, свой. Он не атакует Булгакова слева, а указывает на историческую обреченность белого движения изнутри. Его диагноз строже, чем у любого советского критика, но и точнее.

Литературовед Мариэтта Чудакова в книге «Михаил Булгаков: жизнь и творчество» развивает ту же мысль: мир Турбиных рушится именно потому, что они к истории равнодушны. Служат честно, а о реальности почти не думают. Они не злодеи — наоборот, они добродетельные, но слепые люди. Булгаков, военный врач, прошедший и красных, и белых, пишет о распаде, а не о правоте одной стороны. Читатель, который сегодня убирает книгу в ящик, убирает не тот текст, который Булгаков написал.

Для современной Украины Булгаков уже не свой. В 2024 году Украинский институт национальной памяти отнес его к «символам российской имперской политики», в декабре 2025 года Киевсовет проголосовал за снос памятника, а в июне 2026-го монумент убрали с Андреевского спуска. Логика украинской стороны: писатель презрительно относился к украинцам и их культуре, а сам он — часть имперского канона.

Но украинская позиция не монолитна. Писательница Лада Лузина открыто возражает: «Утверждение „Булгаков — украинофоб" — абсолютная ложь… Проблема в том, что реальных доказательств украинофобии Булгакова не существует». Лузина указывает: так называемые доказательства — это обычно две цитаты из «Белой гвардии», и обе принадлежат персонажам, а не автору. Еще одна цитата из «Киева-города» всегда приводится в усеченном виде, потому что последняя фраза опровергает обвинение.

Лузина напоминает и о другом — о личной травме Булгакова. Зимой 1919 года он был мобилизован петлюровцами, ненадолго попал в их ряды, видел убийство еврея. Эта травма проходит через все его творчество: «Я убил», «Белая гвардия», «Дни Турбиных», «Бег», «Красная корона», «Мастер и Маргарита».

Но главное обвинение Булгаков адресует не петлюровцам, а самому себе. В воспоминаниях В. Виленкина приводится его вопрос: «А как вы считаете, каков, по-вашему, самый главный порок человека?» И ответ: «А я знаю. Трусость — вот главный порок, потому что все остальные пороки происходят от нее». Это ключ к пониманию Булгакова: он пишет не «какие они плохие», а «что я сделал в тот исторический момент». Это измерение самоосуждения в сегодняшнем споре почти полностью исчезло.

Есть и еще один уровень: разница между памятником и текстом. Снос монумента — акт политики памяти. Снятие книги с полки — личный выбор. Эти уровни стоит разделять. Украинский писатель Александр Довженко в фильме «Щорс» 1939 года, который был запрещен, дает куда более жесткий образ украинских националистов, чем Булгаков, но имя Довженко с улиц не убирают. Значит, логика отмены не вполне последовательна: речь скорее о символическом выборе, чем о строгом моральном расчете.

Так что же делать? Не выбрасывать, не сжигать и не бояться этого мучительного разрыва. Но один простой шаг стоит попробовать. В следующий раз, открывая «Белую гвардию», задайте себе вопрос: я читаю трагедию Турбиных или превращаю Турбиных в знамя? Если знамя — задайте второй вопрос: что именно я защищаю — историческую правду о распаде или свою сегодняшнюю позицию?

Булгаков написал первое. Ходасевич увидел это еще в 1931 году, Чудакова подтверждает в исследовании. Текст не изменился. Изменилось то, что мы выбираем в нем прочитать. И если после чтения все равно больно, несите эту боль дальше. Источник боли не книга, а наша собственная непереработанная история. И первый шаг — перестать позволять эмоциям читать за нас.

***
Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а звезды останутся. — М. Булгаков, «Белая гвардия»