Два билета в Тулузу. Глава 46 Ангел

Глава 46 Ангел

1

Ты родился в день моих именин, и я решила, что ты мой ангел. Ангелы светоносны, и на них белые одежды, а ты спросонок розовый, коричневый и теплый, в твоем шкафу — «дорогой кэжуал», а в твоей голове — полный хаос, но если от одного взгляда на тебя во мне замыкается какая-то невидимая электрическая цепь и я свечусь изнутри, может быть, ты все-таки ангел? Люди ездят к старцам, преклоняют колени перед чудотворными иконами и мощами, окунаются в источники, приносят домой святую воду, а мне кажется, что достаточно обнять тебя, вдохнуть запах твоих волос — и я исцелюсь от любой, самой страшной болезни. Неужели во мне отсутствует какой-то важный химический элемент, который занимает свое место, когда ты прижимаешь меня к себе?

2

В детстве у меня был ангел — моя бабушка. Она была, наверное, единственным человеком, который любил меня просто так, ни за что. Это она упросила моих родителей «оставить» меня в этом мире и обещала помогать им растить меня. Видимо, предчувствуя, что мне нужен небесный покровитель, она собиралась меня окрестить, но введение во храм не состоялось: мой папа был против, к тому же я была пионеркой.

3

Прошло несколько лет, и вдруг, почти одновременно, умерли все — бабушка, папа и пионерская организация, и в самом конце этого тяжелого смертоносного года мне приснился сон: я вхожу вслед за священником в алтарь через Царские врата, и мы оказываемся с ним в прекрасной стране, где много цветов, света и детей.

4

Проснувшись утром,  я не поехала в институт, а отправилась в ближний храм и покрестилась. Когда пожилой усталый священник спросил: «Какое имя вы возьмете в крещении?», я неожиданно для себя назвала имя бабушки — Зинаида. С тех пор у меня есть мое новое имя, маленький крестик и день именин. Мне нравится этот осенний день — он напоминает мне о бабушке, а теперь — и о тебе.

5

Слава богу, все наконец разрешилось, и мы поговорили с Никитой. Я не стала его судить и драматизировать, мы все обсудили и решили скопировать данные моих проверок и показать московским онкологам.

Пока мы говорили, в Москве наступила полночь. Я попросила прощения первая, потом попросил Никита. От волнения я запнулась, и во время этой паузы, несмотря на помехи в связи, между нами совершенно явно проскользнул ангел. И почти по слогам, повторяя за Никитой, я сказала:
— Бог тебя простит, и я тебя прощаю.

Наверное, это ощущение можно назвать словом «близость». Хотя я всегда думала, что «близость» — это «рядом».

6

Я все никак не могу заставить себя сделать запись в журнале, хотя знаю, что многие волнуются за меня, но совершенно не было сил — ни физических, ни душевных. Дело в том, что с прошлого воскресенья я опять оказалась в больнице из-за сильных болей. Врачи чесали в затылке, разводили руками и пожимали плечами, я в это время ползала по кровати, кричала, плакала и царапала себе лицо. Чтобы разобраться в причине болей, мне был назначен внеплановый сканер, который показал, что метастазы прогрессируют, — то есть вся моя химиотерапия оказалась неэффективной.

7

Когда эта новость обрушилась на меня, я чуть не сошла с ума от отчаяния. Получается, что весь декабрь я лезла на стену от боли у себя дома из-за идиотизма своего лечащего врача, потом я сходила с ума от боли в больнице с диагнозом саркома, и мы почти две недели ждали генетический анализ, который, как выяснилось, был взят на недостаточном количестве материала и никуда не годился. Весь февраль мне внушали, что у меня меланома, и изводили химиотерапией, которая не только не уничтожила раковые клетки, но даже не приостановила их рост. И вот теперь мне предстоит еще непонятно сколько дней или недель боли, пока, наконец, врачи не придумают что-то еще.

8

Врачи тем временем обнаружили у меня генетическую аномалию BRAF V600E и сказали, что вместо химиотерапии теперь будут лечить меня лекарством Vemurafenib, и чтобы я перестала расстраиваться, так как, скорее всего, лечение будет успешным. Лекарство надо заказывать и ждать, а пока мне увеличат дозы обезболивающих и отправят в санаторий.

9

Если бы я узнала, что у пациента нет никаких сдвигов в лечении, я бы, наверное, стояла на ушах и искала возможность ему срочно помочь. Администратор же начала уверять, что в санатории все то же самое, что и в больнице, и даже лучше. Я стала упираться и говорить, что не поеду в санаторий, так как мне плохо: в тот момент у меня как раз температура подскочила до 39, и в итоге меня с большим скандалом оставили в больнице на выходные, но в понедельник все равно отправят в санаторий, куда-то в горы. Смысла в этом я не вижу никакого, потому что все равно не смогу наслаждаться природой, плюс мне в пятницу все равно ехать в Тулузу на консультацию, вернее, трястись в скорой по сельским дорогам. Моя проблема в том, что я уже не доверяю своим врачам, — непрекращающаяся боль и минимум здравого смысла не дают мне доверять им.

10

Но есть и хорошие новости — мне предоставили новое жилье в современном общежитии недалеко от метро и от университета, и подруги уже перевезли туда мои вещи. Осталось только поправиться, встать на ноги и, наконец, вернуться и заняться диссертацией. А пока я не могу не только писать, но даже просто читать или молиться. Целыми днями я лежу, уставившись в стену в каком-то болезненном полубреду. Короче говоря, моя основная эмоция — это страх и отсутствие надежды. Хотя, вроде бы, все так хорошо начиналось.

11

Иногда бывают такие дни, когда кажется, что мир вокруг меня погрузился в безумие. И я отвечаю на это истерикой или погружаюсь в безумие вслед за миром. Началось все вчера с того, что мне вздумалось с утра принять душ. Казалось бы, что тут такого? Но именно в тот момент, когда я вспенила шампунь у себя на голове, в палату вошла врач — ей вздумалось прийти и проверить мое состояние без предварительной договоренности. Она стала стучать в дверь душа, которую я, к счастью, закрыла изнутри на замок. Я растерялась, так как была совершенно раздетой, мокрой и не готовой к осмотру. Я не открывала, врач продолжала стучать, кричать и ломиться. В итоге я приоткрыла дверь, и врач стала говорить, что «у нее нет времени» и «когда я планирую выйти?».

12

Я разрыдалась и возразила что-то про личное пространство и про то, что я не в пионерском лагере, на что врач вылетела из моей палаты, обиженно хлопнув дверью. Хлопают дверью даже медсестры, вернее, медбратья. Сегодня медбрат изобразил обиженное лицо, когда вошел в палату в то время, как я прослушивала автоответчик, и я осмелилась не отключить телефон и вытянуться по струнке, а просто кивнуть ему и продолжать слушать сообщения. Медбрат, замечу, заходил просто сообщить, что он заступил на смену, и спросить, как у меня дела.

13

Впрочем, автоответчик слушать тоже оказалось делом опасным. Во-первых, пока я слушала свои девять непрослушанных сообщений, мне позвонили еще и еще — оставили два новых. Во-вторых, из девяти непрослушанных сообщений три оказались от жены дьякона, которая наконец нашла, кому пристроить купленные для меня биодобавки, и теперь обвиняет меня в том, что я их ей не отдаю. Выяснилось, что она звонила и другим хористам, и регенту, и всех обвиняла в сговоре со мной и в краже лекарственных препаратов.

14

Ужас ситуации в том, что, пока я лежала в больнице, у меня случился переезд — коллеги перевезли мои вещи из одного общежития в другое, более просторное, и эту проклятую коробку с лекарствами они не нашли. То есть она совершенно точно находится дома, но, поскольку меня перевозили пять человек и они в спешке одновременно грузили все в ящики, никто не знает, в каком именно ящике находятся биодобавки, и надо просить кого-то брать ключи и идти разыскивать лекарства.

15

Последним шло сообщение моего научного руководителя о том, что он не может мне дозвониться, но он уже практически на подступах и «сейчас зайдет». Сообщение было неактуальным, потому что он уже «сейчас зашел» — именно в тот момент, когда я в трусах направлялась к ванной смывать с лица маску из белой глины. Научник тактично вспомнил, что забыл в машине «один важный документ», и немедленно вышел.
Все это уже не говоря о том, что в пятницу мне сказали, что в понедельник меня перевезут в санаторий. Во вторник — то есть сегодня — я собрала вещи и сидела на чемоданах до трех часов дня, после чего было сказано, что перевозить меня будут не сегодня, а завтра.

16

Переезжать на два дня в другую больницу кажется мне «очень осмысленным и важным» шагом в процессе моего лечения, но после вчерашней истерики в душе у меня пропал голос, и я не нашла в себе сил снова ругаться и доказывать очевидное. Можно сказать, что я опустила руки, тем более что все выходные у меня держалась температура, причину которой врачи определить не смогли и, соответственно, ничего по этому поводу не предпринимали.

17

Мой роман с французской медициной начался за упокой, и я не уверена, что он закончится за здравие. Я молюсь лишь о том, чтобы он закончился.