Когда нет выхода выход есть

Про Андре Шарля Буля придворного мебельщика короля -солнца Людовика четырнадцатого

К полуночи Буль нарисовал правую руку женщины, поддерживавшей часовой циферблат, и понял, что левую сегодня уже не нарисует.

Его собственная рука перестала слушаться.

Он положил красный мел на стол. Потом взял снова, осторожно, тремя пальцами, как берут осколок стекла. Попытался провести завиток. Линия пошла ровно, но у самого конца дрогнула и ткнулась в бумагу тупым, бессмысленным крючком.

Буль долго смотрел на неё.

В мастерской остывала печь. За стеной кто-то кашлял; кашель был давний, знакомый, принадлежавший человеку, которого Булль ни разу не видел. Днём его заглушали пилы и молотки, а ночью этот сосед становился почти членом семьи.

На столе лежало письмо заказчика. Булль прочёл его столько раз, что мог бы теперь переписать по памяти — если бы мог писать.

«К девяти часам утра».

Не позднее.

Господин де Вильер собирался показать проект жене в день её рождения. Часы предназначались для маленькой гостиной, где она проводила последние месяцы: наверху ей уже не хватало дыхания. Это обстоятельство Вильер сообщил при первом посещении, словно объяснял недостаток освещения.

— Ничего погребального, — сказал он тогда. — Ни стариков с косами, ни крыльев, ни черепов. Вы, художники, очень любите напоминать человеку то, что он и без вас знает.

Буль предложил двух женских фигур по сторонам циферблата.

— Сёстры? — спросил Вильер.

— Если угодно.

— Пусть будут сёстры. Она была близнецом.

На этом разговор закончился.

Аванс Буль получил шесть недель назад. Часть ушла торговцу древесиной, часть — литейщику. Потом подвернулся небольшой альбом рисунков. Такие вещи не ждут, пока у человека появятся свободные деньги. Булль купил его, три дня испытывал счастье, на четвёртый спрятал в шкаф, потому что смотреть на покупку стало неприятно.

Теперь альбом лежал за его спиной, а денег заплатить рабочим в субботу не было.

Если утром Вильер откажется от заказа, придётся продавать.

Андре повернул голову к шкафу и тотчас отвернулся.

Он мог расстаться с альбомом. Разумеется, мог. Всё, что покупают, можно продать.

Но сначала нужно было закончить левую половину часов.

Дверь приоткрылась.

Жан вошёл с чашкой, которую держал обеими руками. Он был младшим учеником; у него ещё не установился голос, и всякий раз, обращаясь к мастеру, он сперва прочищал горло.

— Вам велели поесть.

— Кто?

— Кухарка.

— Она всё ещё здесь?

— Давно ушла. Я разогрел.

В чашке плавали три кружочка моркови. На поверхности супа дрожало пятно жира, похожее на неровную позолоту.

Булль взял ложку и выронил её.

Оба посмотрели на пол.

— Подними.

Жан наклонился слишком быстро, словно хотел не дать мастеру заметить, что произошло.

Это было хуже самой боли.

— Теперь иди.

Мальчик поставил ложку на стол.

— Я могу провести бордюр. Вы мне отметьте…

— Ты можешь идти спать.

После его ухода Буль попробовал есть левой рукой. Суп расплескался на манжету. Он отодвинул чашку.

Рука болела от локтя до ногтей. Днём эту боль ещё можно было обмануть: переменить инструмент, пройти к верстаку, обругать плохо подогнанный угол. Но ночью она оставалась с ним один на один и требовала внимания, как кредитор, которому наконец удалось застать должника дома.

Он растёр пальцы, подышал на них.

На бумаге правая женщина стояла, слегка повернув голову к пустому месту. У неё были тяжёлые складки одежды, тонкая шея и приподнятое плечо, на которое ложился край круглого корпуса часов.

Получилось хорошо.

Буль редко позволял себе такую мысль до окончания работы. Теперь она пришла сама и только ухудшила дело. Слева следовало повторить эту фигуру, уравновесить движение, удержать ту же лёгкость. Завтра утром заказчик не станет рассматривать половину замысла и воображать остальное. Он увидит незавершённый лист.

Письмо заканчивалось фразой: «Я привык иметь дело с людьми слова».

Буль отодвинул его под подсвечник.

Он провёл на чистой стороне несколько вспомогательных линий. Одна пересекла другую не там, где следовало. Он стёр их мякишем хлеба. Бумага стала шероховатой.

Начал заново.

Через полчаса там возникло нечто похожее на согнутую ветку.

Андре закрыл глаза.

Ему вспомнился отец: тот никогда не говорил, что устал. Просто однажды стал дольше выбирать инструмент. Стоял перед ними, перебирал взглядом, будто забыл названия. Тогда молодой Булль сердился на эту медлительность.

Теперь он знал, что отец выбирал движение, которое ещё мог выполнить.

Свеча затрещала.

Буль поднялся, чтобы снять с полки новый лист. Рукав задел рисунок. На светлой ткани осталась красная полоса.

Он остановился.

Провёл пальцем по ней.

Мел отпечатался ясно: короткий отрезок, часть завитка и крошечная точка, которую он сам поставил возле края циферблата.

Буль поднёс рукав к свече.

Потом сел.

Взял обрезок бумаги, жирно начертил на нём кривую. Сложил. Прижал ладонью и развернул.

На другой стороне проступила бледная кривая.

Он посмотрел на большой рисунок.

Посреди листа уже шла тонкая вертикальная ось — от верхушки будущих часов до основания. Правая фигура смотрела в пустоту слева.

Булль взял второй обрезок. Нарисовал завиток, сложил, провёл сверху гладкой костяной пластинкой. Отпечаток вышел, но возле сгиба расплылся.

Он выругался.

За дверью что-то шевельнулось.

— Жан!

Мальчик появился почти сразу.

— Ты что, не ложился?

— Ложился.

На щеке у него отпечатался шов рукава.

— Зажги фонарь. Пойдём вниз.

В нижнем помещении стоял небольшой винтовой пресс. Его использовали для плоских работ; сейчас на доске засохла капля клея.

Буль заставил Жана соскоблить её, потом сам провёл по поверхности ладонью, проверяя гладкость.

Они сделали пробу.

Мастер положил сложенный обрезок между чистыми листами и ровными досками. Жан повернул винт.

— Ещё?

— Довольно.

Отпечаток оказался чётким.

Буль ничего не сказал. Только забрал бумажку у мальчика и долго держал её перед собой.

Вернувшись наверх, он принялся проходить мелом по готовому рисунку. Это было легче: руке не приходилось искать путь, она двигалась по уже существующим линиям. Всё же дважды пришлось остановиться.

Жан пододвинул свечу.

За окном послышались колёса первой телеги.

Теперь следовало согнуть лист.

И тут Буль испугался.

Пока рисунок лежал раскрытым, у него оставалась половина хорошей работы. После одного неверного движения могло не остаться ничего. Бумага сдвинется, мел размажется, складка пройдёт на волос в сторону — и две фигуры уже не сойдутся под циферблатом.

Он взял лист за углы.

Руки дрожали обе.

— Подержи здесь.

Жан придержал нижний край.

Буль медленно совместил края бумаги. Не продавил сгиб сразу, сначала проверил ось на просвет. Потом опустил лист на стол и провёл костяной пластинкой вдоль середины.

Женщина исчезла внутри.

Вниз они шли осторожно, хотя несли всего лишь бумагу.

У пресса Андре вдруг вспомнил купленный альбом. Как бережно продавец перелистывал рисунки. Как он сам старался не показать, насколько хочет их получить.

Сейчас от этого воспоминания стало почти тошно.

— Поворачивай, — сказал он.

Жан налёг на рукоять.

Дерево тихо скрипнуло.

— Хватит.

Они освободили лист. Булль перенёс его на доску, но не открыл.

— Может, я? — спросил Жан.

— Нет.

Он разнял края.

Сначала показался бледный фрагмент основания, потом складки одежды, рука, шея. Вторая женщина медленно вышла из бумажной темноты навстречу первой.

Они держали часы вдвоём.

Отпечаток был слабее оригинала, зато сохранил всё — даже то напряжение в пальцах, которого Булль боялся не повторить. В нескольких местах требовалось пройти мелом. Подправить плечо. Усилить тень.

Это он мог.

Жан наклонился ближе.

— Одинаковые.

— Пока, — сказал Буль.

Он вернулся за стол и немного изменил поворот головы у второй фигуры.

В девять часов господин де Вильер вошёл в мастерскую, не снимая перчаток.

Булль ждал его стоя. На столе перед ним лежал сложенный лист.

Вильер посмотрел на него, затем на чашку с застывшим супом.

— Вы закончили?

— Да.

— Покажите.

Буль подвинул рисунок.

Заказчик взял его с таким видом, будто ему предлагали расписку. Сунул палец между половинами листа и раскрыл.

Андре смотрел на его лицо.

Сначала на нём ничего не изменилось. Потом Вильер медленно опустился на стул.

Развёрнутая бумага легла ему на колени.

— Вы помните, что я говорил про её сестру?

— Помню.

Вильер коснулся левой фигуры, но, заметив на перчатке красный след, убрал руку.

— Эта словно дальше.

— Здесь нужно усилить рисунок.

— Нет.

Он сказал это резко, почти сердито.

В мастерской стало слышно, как на нижнем этаже ученик двигает доски.

— Оставьте.

Буль ждал.

— Сестра умерла, когда им было девятнадцать. Моя жена теперь старше, разумеется. Гораздо старше. Но во сне они всегда одного возраста. Она мне рассказывала.

Вильер разгладил край листа.

— Я думал, она успеет увидеть сами часы.

Буль перевёл взгляд на письмо под подсвечником.

К девяти часам утра.

Не позднее.

— Она…

— Сегодня, в начале пятого.

Заказчик говорил сухо. Он вообще, должно быть, не умел говорить об этом иначе.

— Я велел запрячь экипаж. Всё было условлено ещё вчера. Потом хотел отменить. Потом… — Он посмотрел на рисунок. — Я не знал, куда мне идти.

Андре сел напротив.

Вильер продолжал держать бумагу раскрытой, словно её могли у него отнять.

— Мы поссорились вечером, — сказал он. — Из-за пустяка. Она хотела открыть окно. Я сказал, что ей повредит холодный воздух. Представьте себе, я знал, что ей полезно.

Он усмехнулся и сразу закрыл рот.

Буль не находил ни одного слова, которое не показалось бы ему отвратительным.

Внизу ударил молоток.

Один раз, другой.

Он хотел крикнуть, чтобы перестали, но Вильер заговорил снова:

— Часы вы всё-таки сделайте.

— Конечно.

— Только пусть они не бьют.

Андре кивнул.

— Совсем. Даже четвертей.

Заказчик осторожно сложил рисунок по готовому сгибу.

— Это я возьму.

Он ушёл, забыв спросить о сроке.

Жан дождался, пока затихнут шаги.

— Принял?

— Принял.

Мальчик выдохнул. Теперь можно было заплатить людям. Можно было заказать бронзу. Возможно, мастер даже разрешит ему самому выточить небольшую деталь.

Он посмотрел на пустое место на столе.

— А как же мы будем делать часы? Рисунок-то он унёс.

Буль сидел, опустив больную руку между коленями.

— Нарисуем ещё раз.

Жан помолчал.

— Опять половину?

Мастер поднял на него глаза.

— Да. Принеси бумагу.

Мальчик побежал к шкафу, но Булль остановил его.

— Сначала поешь. Там хлеб.

Когда Жан отвернулся, он достал из-под подсвечника вчерашнее письмо и медленно разорвал его на четыре части.


Написал со своим другом Ильёй Игоревичем Разумовым