Сын шпиона. Глава 79

Начало здесь http://proza.ru/2025/05/22/1000

Статья в газете «Берменгевские ведомости» от 27-го октября 1911 года.

«Вчера в столичной резиденции министра иностранных дел при дипломатическом департаменте произошло покушение на жизнь господина Цезаря Мостодонского. Некто Карл-Теодор фон Штауффенберг, молодым мерундийский аристократ, под надуманным предлогом встретился с министром иностранных дел в его кабинете. Неожиданно во время беседы фон Штауффенберг выхватил пистолет, которым угрожал Мостодонскому. Доблестная тайная полиция, вовремя прибывшая на место происшествия, предотвратила трагический исход.
Мостодонский госпитализирован с диагнозом «сердечный приступ». Его состояние врачи расценивают как средней тяжести. Карл-Теодор фон Штауффенберг арестован и полностью признал свою вину. С его слов, поссорившись со своим дядей-мерундийским дипломатом, он решил назло ему устроиться сотрудником в дипломатический департамент Берменгевии, для чего и встретился с Мостодонским, ища у него покровительства. Но получив от него обоснованный отказ, не смог сдержать своих эмоций и пытался его застрелить. По некоторым сведениям, фон Штауффенберг страдает врождённым психическим расстройством. Возможно, это и стало причиной его неадекватных действий. Не совсем ясна в этой истории роль секретаря министра, Серхилия Нилонского, тоже застигнутого на месте происшествия. Некоторые считают его героем, всеми силами пытавшимся защитить высокопоставленного дипломата, отчего весьма пострадал. Другие подозревают, что он был сообщником фон Штауффенберга и даже мерундийским шпионом, причастным к краже важных государственных документов. Начальник тайной полиции Забуля отказался дать какие-либо разъяснения журналистам, ссылаясь на тайну следствия. Известно только, что Нилонский задержан до выяснения обстоятельств».

Прочитав утреннюю газету, лежу на больничной койке, Цезарь Мостодонский был в крайнем возмущении и в возбуждении потребовал немедленной встречи с начальником тайной полиции, передав ему тревожное письмо. Но поскольку тот не явился, сославшись на занятость, вознамерился отправиться к нему сам. Его лечащий врач, опасающийся ухудшения состояния здоровья своего высокопоставленного пациента, сначала пытался ему воспрепятствовать. Но узнав со слов министра, что сведения, которые он хочет сообщить господину Забуле, крайне важны, был вынужден пойти ему на встречу. Вскоре вызванная в срочном порядке служебная машина отвезла Мостодонского в полицейский департамент.   
      
- Это что же такое творится, многоуважаемый? – взволнованно вопросил министр у Забули, врываясь в его кабинет, - Как же так получилось, что я о таком читаю в утренних газетах? Что это, оплошность прессы? Но тогда нужно немедленно давать опровержение. Или это нерадивость следственных органов, которые пошли по ложному следу?

- Но в чём проблемы? – недоумевал Забуля, - Вроде бы вы живы, почти здоровы, многоуважаемый, хотя могли бы уже быть на небесах, если бы не расторопность нашей тайной полиции. Какие же у вас могут быть к нам претензии? Или вы на газетчиков так разобиделись?   

- И вы действительно не понимаете? Тогда давайте я расскажу всё по порядку. Инцидент начался с того, что у меня пропала папка с важными документами, - начал рассказ о своих претензиях Мостодонский.

- Знаю-знаю. Папка под названием «Реконструкция дипломатического министерства №637-01». Вот она – в целости и сохранности. Мы её приобщили к делу, как вещественную улику. По окончании следствия вы получите её назад. Что же вы так волнуетесь? И не попадала она даже ни на минуту в руки шпионов. Ваш секретарь, как только выкрал её, пытался обманом передать своим сообщникам через вашего сына Грегора. Но он раскусил их игру и отнёс прямо к нам в полицейский департамент. Так что в сохранности все ваши секреты.

- Но меня даже не секреты волнуют. Честно сказать, все данные, содержащиеся в этой папке, устарели давно. Видите ли, я, опасаясь кражи, заранее предпринял кое-какие меры, чтобы обмануть возможных похитителей. Они и ошиблись – не то прибрали к рукам. Так что можете эту папку и вовсе мне не возвращать или передайте её сразу в министерский архив, где много всех этих потерявших актуальность бумаг пылится.

- Так что же тогда вас расстраивает? Судьба вашего сына Грегор? Так с ним всё в порядке. Дело его с карточным проигрышем и со слежкой шпионов благополучно разрешилось. Всю банду мы вчера арестовали, а члены её дают показания. С фокусами вашего секретаря Серхилия Нилонского мы тоже разобрались, как и со всеми его механическими креслами-убийцами, подслушивающими и подсматривающими шпионскими приспособлениями, а также прочими преступными чудесами мерундийской техники.

- И где же сейчас Серхилий?

- Как где? Сидит теперь ваш технический гений тоже за решёткой. А следователи тайной полиции со всем вниманием отслеживают его сообщников, которых в вашем министерстве у него было немало, потому он и действовал так нагло и беззастенчиво, рассчитывая на свою безнаказанность. Отвратительно у вас дело поставлено с подбором кадров, многоуважаемый. Вы уж, милейший, на будущее имейте ввиду. А с журналистами мы не стали по этому поводу откровенничать, вот они и написали всякую ерунду. Так вы из-за этого так разнервничались?   
 
- Не совсем. Меня волнует всё-таки ещё один вопрос, - сознался министр.
 
- Так поделитесь.

- Разве я не говорил вам о том, что вы арестовали не того человека. На мою жизнь покушался мой секретарь Серхилий Нилонский.

- Но он же уже арестован и прямо сейчас допрашивается.

- И что говорит?

- Да, честно сказать, пока ничего не говорит – упорствует. Надеется на своих покровителей, что выручат его из неприятностей.
 
- Мне, признаться, это слышать странно, - министр ухмыльнулся. – Ведь мне вот вчера он много чего наболтал – даже чрез меры. Он же самолично сознался в том, что является шпионом и работает на мерундийскую разведку. Даже имя резидента называл – Адольф фон Штауффенберг – тот самый из мерундийского посольства. А вы арестовали за покушение на меня его племянника Карла-Теодора фон Штауффенберга. Но это ошибка. Тот, наоборот, пытался за меня вступиться и фактически спас мне жизнь. И что за повод для ареста невиновного – какая-то фотография. И что такого, что юноша попал на один кадр с мерундийской шпионкой – девицей, которая подстроила ловушку моему сыну Грегору. Это ещё совершенно не говорит о том, что фон Штауффенберг и  эта самая Анатолина, будь она неладна, были сообщниками.

- Но простите, уважаемый министр, Карл-Теодор фон Штауффенберг был застигнуть нами на месте преступления с оружием в руках. И тому имеются свидетели. Какая же тут может быть ошибка? – холодно заметил Забуля.

- Так следствие действительно пошло по ложному следу, в газете всё правильно написано?! Но вы бы хоть предварительно у меня спросили, как было дело, - министр осёкся, столкнувшись с такой самоуверенностью.

- Но, господин Мостодонский, у вас же с сердцем стало плохо сразу после покушения, потому врачи не пустили к вам наших следователей, - пояснил Забуля свои действия.
 
- Однако сейчас мне лучше. Так выслушайте же наконец о том, что произошло, и запишите мои показания со всей ответственностью. Я не прошу, я настаиваю на этом.   

- Я вас слушаю, - сообщил Забуля, вызвав стенографистку.
 
Начальник тайной полиции был человеком неопределённого возраста. На первый взгляд ему можно было дать и сорок пять, и все шестьдесят. Его лицо, сухое и бледное, словно вырезанное из пожелтевшей кости, почти не меняло выражения. Только глаза жили собственной жизнью. Они были светлыми, холодными, с едва заметным стальным оттенком. Такие глаза не смотрят на человека целиком. Они задерживаются на случайно дрогнувших пальцах, на пятне чернил на рукаве, на том, как собеседник подбирает слова. Казалось, каждую мимику он складывает в невидимый архив.

Волосы его были тщательно зачёсаны назад и уже тронуты ранней сединой. Аккуратные усы были подстрижены с военной точностью. Он носил безупречно сшитый тёмный сюртук, всегда застёгнутый на все пуговицы, будто даже между тканью и воздухом не допускал лишней свободы. Руки выдавали в нём больше, чем лицо. Длинные, сухие пальцы двигались редко и экономно. Он не барабанил по столу, не жестикулировал. Лишь иногда поправлял пенсне или проводил ногтем по краю папки с документами. Эти движения были настолько спокойны, что вызывали тревогу сильнее любого крика. Говорил он негромко. Собеседникам приходилось невольно наклоняться ближе, словно подчиняясь притяжению его голоса. Он никогда не повышал тон. Для этого у него были другие люди. Его оружием была осведомлённость.

Кабинет его тонул в полумраке даже днём. Тяжёлые шторы отгораживали комнату от улицы. На стене висела карта Берменгевии, испещрённая булавками и карандашными пометками. На столе не было беспорядка. Только аккуратные стопки папок и массивные часы, мерно отсчитывавшие время, пока в ящиках стола медленно росли чужие тайны.

Когда он молчал, людям начинало казаться, что где-то за стеной уже записывают их слова. И самым неприятным в нём было не то, что он мог приказать арестовать человека. А то, что создавалось впечатление: он сделал это ещё неделю назад и лишь ждёт удобного момента сообщить об этом. Да, именно таким был господин Забуля, внешне учтивым государственным чиновником, а внутри – субъектом, превратившим человеческие секреты в инструмент власти.
 
 – И так, началось всё с пропажи той самой папки, - продолжил заново обо всём рассказывать министр. - И подозрения мои, сознаюсь, сразу пали на Карла-Теодора фон Штауффенберга, ведь он был единственным из малознакомых мне людей, кто посетил в этот день мои министерские апартаменты. Я сначала решил вызвать охрану и его обыскать, поскольку этот подозрительный посетитель до сих пор оставался в моём кабинете. Впрочем, вам это известно. Но потом привлекать к делу лишние глаза и уши показалось мне крайне неразумным. И тогда я вознамерился припугнуть этого юношу и пригрозил ему револьвером, в надежде, что этот юнец с испугу сломается и тут же сознается во всём, причём без лишних свидетелей. Так что это именно я решил применить первым оружие, в некотором роде спровоцировав всё далее произошедшее. То есть ускорил, правильней сказать, ход событий.

- Продолжайте.

- На тот момент мне казалось, что я совершенно владею ситуацией. Я мужчина ещё в полной силе. А рядом со мной преданный мне секретарь, как мне тогда представлялось. И Серхилий действительно вмешался в ситуацию, но только не на моей стороне, выдав себя. Револьвер мой оказался разряжен, а я – в механических тисках чуда-кресла мерундийской конструкции. Но вы об этом знаете. И все злодейские устройства заранее подготовил этот мерзавец, чтобы использовать для покушения на меня. И в этом мне, не стесняясь, сознался.

- Ну, конечно, так оно и было. А юный фон Штауффенберг был его сообщником.

- Не уверен. То есть, мой секретарь так думал. Однако Карл-Теодор вместо помощи этому предателю, вдруг взялся неожиданно выручать меня, чем фактически спас мне жизнь.

- То есть, вам так показалось.

- Не показалось, я уверен, - сообщил министр, хотя перед тем, как сказать это, помедлил несколько секунд, что выдало его внутренние сомнения, и данный факт не ускользнул от внимания Забули.

- Продолжайте, - бросил тот, испытывающе глядя на собеседника.

- Да, у Тео, то есть Карла-Теодора, в тот момент, когда вы с вашими людьми и Грегором ворвались в мой кабинет, чтобы вмешаться с ситуацию, был в руках пистолет. Но целился он вовсе не в меня, а в моего секретаря. И не для того, чтобы причинить мне вред, а наоборот – чтобы меня защитить от нападавшего. А вы просто всё не так поняли.

- Не так поняли, вы говорите? Ну что ж, очень может статься. Но сами-то вы, голубчик, не понимаете разве, что ваши слова звучат не слишком-то правдоподобно. Зачем Карлу-Теодору фон Штауффенбергу, юному мерундийском аристократу королевских кровей, вдруг кидаться, рискуя жизнью, вас защищать? Даже если на секундочку предположить, что он никак не причастен к покушению на вашу жизнь или даже, зная обо всём, вдруг решил всему воспротивиться, не проще ли ему было поднять крик, позвав на помощь, или снять телефонную трубку и вызвать охрану? Ведь телефоны в вашем кабинете были в полной исправности. Почему он ими не воспользовался?

- Да, телефоны! – воскликнул министр, - Это очень хорошо, что вы про них мне напомнили. Ещё одна важная деталь во всей этой истории. Когда Серхилий Нилонский пленил и обездвижил меня при помощи механического кресла, то Тео (то есть Карл-Теодор) незаметно для моего секретаря снял трубку с телефона внешней связи и положился рядом с собой, расположив её таким образом, чтобы телефонистка на телефонной станции, к которой тут же поступил сигнал, могла слышать о том, что происходит в моём кабинете. Да, именно так оно и было. Ведь Грегор же мне рассказывал, что именно с телефонной станции к вам в полицейский департамент поступил сигнал об опасности. Разве не так было дело? А вы говорите, что фон Штауффенберг не воспользовался телефонами.

- Да, именно с телефонной станции мы и получили сигнал об опасности. И я, конечно же, в курсе, что телефоны в вашей министерской резиденции устроены именно таким образом, что при снятии трубки с рычага происходит автоматическое соединение с телефонисткой. Но вы разве сами видели, как фон Штауффенберг снял трубку?

- Нет, я вовсе не видел, - сознался министр.

- Тогда почему, уважаемый, вы не можете предположить, что всё дело было примерно так. Кто-то неосторожно толкнул телефон, и трубка сама упала. А фон Штауффенберг, заметив это и поняв, что ввиду такой нелепой случайности план с покушением оказался под угрозой, вдруг решил как-то выкручиваться из положения и потому только сделал вид, что вам помогает, желая выйти сухим из воды. Подобное кажется гораздо более правдоподобным, чем ваши, простите, вымыслы. Разве не так?... Конечно, это стало большой оплошностью со стороны преступной шайки – не перерезать телефонные провода, лишив вас связи с внешним миром. Подобное при покушениях обычно делают в первую очередь. Но глупость преступников в данном случае совсем не может служить им оправданием. Неужели вы этого не понимаете?

- А «сыворотка правды»? – вопросил министр, немного подумав над словами собеседника, - Как быть с ней? Ведь кто-то же подлил её в чашку в кофе Серхилию Нилонскому, в результате чего мой предательский подчинённый и выдал мне все свои секреты. Ведь кроме Карла-Теодора сделать это было совершенно некому. 

- Какая ещё сыворотка? – вопросил с удивлением Забуля.

- А вы не знаете? Вам что арестованный Карл-Теодор ничего не рассказывал? Или вы его не допрашивали? Так допросите.

- Но допросили же уже.

- И что?

- Мерундийский мажор выдал на допросе ровно то, что было написано в газетах.

- То есть, что он, поссорившись с дядей, решил прийти ко мне на собеседование. И получив отказ, схватился за пистолет?

- Конечно. Вы думаете это моя… Нет, это его версия. А мне-то не было никакого резона с газетчиками откровенничать. Я им вообще ничего говорить не стал, ссылаясь на тайну следствия. Впрочем, в статье так ведь и было написано. Вот и сами теперь посудите, как можем мы выпустить вашего Карла-Теодора, если он самолично утверждается, что вчерашним вечером собирался стрелять в министра иностранных дел государства Берменгевия, за безопасность которого, как и за безопасность членов правительства, я несу личную ответственность? 

- Непостижимо!

Поначалу Мостодонский, узнавши это, был до крайности шокирован. Впрочем, поведение юного фон Штауффенберга с самого начала было для него непостижимым и нелогчным.

- Но, с другой стороны, а что здесь такого странного! – вдруг вскричал он, - Парень либо напуган до предела, либо его кто-то шантажирует, потому он и оговаривает сам себя, покрывая и своего дядю, и его сообщников. Но ведь, если он молчит, я есть. Я из разговоров его с Серхилием много чего понял вчера про их шпионские дела, в плену у кресла-убийцы сидючи. И могу теперь дать показания.

- Рассказывайте.

- Как я понял, дядя Карла-Теодора, Адольф фон Штауффенберг, под видом благотворительности содержал лицей-пансион, из учащихся которого он и отбирал наиболее подходящих и способных для своей шпионской школы. В ней он готовил своих будущих агентов. Карл-Теодор был одним из таковых, и Серхилий Нилонский (на самом же деле Витас Вебер) тоже. Но Тео совсем не хотел быть шпионом, хотя и оказался втянут в это дело не по своей воле, и всеми силами сопротивлялся планам своего дяди. Отношения с Адольфом фон Штауффенбергом у Карла-Теодора были крайне плохими. Мальчик злился на него за то, что он лишил его родителей. А тут ещё несчастная любовь с трагическим концом окончательно разожгла костёр его ненависти. И потому Карл-Теодор решил отомстить своему дяде, а также Витасу Вебер, имевшему непосредственное отношение к гибели его возлюбленной и действующему по наущению фон Штауффенберга-старшего. И именно поэтому во время покушения на меня Тео вознамерился воспрепятствовать преступным шпионским планам.

- Прямо роман какой-то! Но объясните же мне наконец, а вы-то почему так вступаетесь за этого мерундийского мажора?

- Но парень же спас мне жизнь. И это-то как раз вполне естественно.
 
- Как интересно! – Забуля скептически ухмыльнулся, - Но я же тоже спас вам жизнь, простите вы уж меня за напоминание. А также сын ваш Грегор проявил себя, с моей точки зрения, вполне заботливым и любящим сыном. К тому же ни одного доброго слова вы пока не сказали по поводу Серхилия Нилонского, прослужившего вам верой и правдой три года. Он, конечно, оказался прохвостом. Но разве у него не могут найтись какие-то смягчающие вину обстоятельства, к примеру, злой дядюшка, тяжёлое детство и трагическая любовь? Но ведь вам-то это совершенно не интересно. Так почему же вы, многоуважаемым, совсем не спешите нас благодарить или разбираться в печальной биографии вашего подчинённого? А вместо этого примчались сюда, несмотря даже на плохое самочувствие, вскочив с больничной койки, чтоб заступить за этого сопляка фон Штауффенберга? Ведь согласитесь, как-то это всё-таки выглядит странно.

И Мостодонский и в самом деле смутился от такого вопроса. И призадумался, как будто сам себя он внутренне спрашивал о смысле всего происходящего, ответив потом таким образом:

- Вот уж не знаю, чем именно мне этот парень так понравился. Быть может, дело тут вот в чём. Я вам расскажу сейчас, господин Забуля, одну историю. Не очень весёлую историю, скажу я вам. Вы уж меня выслушайте пожалуйста.

- Говорите. 

Продолжение следует