Два билета в Тулузу. Глава 47 Умиральня

Глава 47 Умиральня

1

Предвкушая мою выписку, я решила организовать дома вечеринку и пригласить на нее всех, кто навещал меня в больнице. Поскольку народу приходило немало, я решила составить список. К моему огромному удивлению, за те неполные три месяца, что я провела в больнице, ко мне пришли шестьдесят два человека! Причем многие навещали меня по несколько раз. Я даже не представляла, что стольких людей волнует моя судьба, и это стало для меня настоящим открытием и одновременно счастливым числом. Такая поддержка и такое количество усилий просто обязывают меня выздороветь!

2

Я не люблю, когда мне врут, но от правды я тоже устала. Во время болезни мне не раз приходилось сталкиваться с теми, кто хотел помочь, но в итоге лишь сильно меня расстраивал. Главной ошибкой было некое убеждение, будто они знают, как для меня лучше, — хотя иногда этого не знаю даже я сама. Чаще всего я все же знаю, как мне лучше, но если это не совпадает с мнением моих «спасателей» и доброхотов, то — умри все живое.

В январе мне пришлось перенести много семинаров, и часть занятий отдали другим преподавателям, а часть просто отменили. У меня оставались мартовские и апрельские часы — пятнадцать часов лекций по анализу данных со студентами, получающими второе высшее образование. Я уже вела эти лекции в прошлом году, и хотя это было трудно, но очень интересно. У меня накопился опыт, я добавила новые кейсы и задачи, переработала презентацию — в общем, готовилась вовсю и даже специально закрыла больничный и отказалась ехать в санаторий, чтобы остаться в Тулузе. Я писала секретарю и декану о том, что полностью готова к работе, чтобы они не волновались и знали: все идет по плану. Но ответа не было.

3

Ближе к делу я забеспокоилась и позвонила секретарю. Она бесцветным голосом посоветовала связываться с деканом. Статус семинаров оставался неясен: то ли отмена, то ли перенос — я была в недоумении, к тому же декан на мои звонки и мейлы не отвечал. Все прояснилось, когда я поговорила со своей коллегой, у которой гостила неделю после выписки. Она сказала, что они решили сделать так, «как мне лучше», — то есть освободить меня от занятий. Когда я возмутилась, она стала спорить, что в моем состоянии я не могу вести лекции в группе из тридцати человек: «а вдруг ты не сможешь встать утром с кровати», «а вдруг в университете начнется пожар, и ты не сможешь вывести студентов из здания», «а вдруг тебе станет плохо во время занятий».

Если честно, даже у самого здорового преподавателя может случиться грипп, так же как и ни один учитель не застрахован от обморока, потери голоса или бог знает чего еще. Я советовалась с доктором, он без звука закрыл мне больничный и сказал, что я могу выйти на работу. Более того, официально я не обязана информировать работодателя о болезни, а в больничном листе даже заштрихована графа «заболевание», так как это сугубо приватная информация.

4

К сожалению, преподаватели в университетах дерутся за лишние часы, и потому в ход идут любые методы, в том числе и «помощь больному коллеге» — пустить слух о его полной неработоспособности, а заодно и «выручить», забрав семинары себе. Информация о моей болезни, которой я делилась в дружеских беседах, совершенно не была предназначена для передачи декану. А он, как оказалось, был абсолютно в курсе, что моя химия была неэффективной, что теперь я принимаю другое лекарство, а также что плохо двигаюсь и пью сильные обезболивающие.

Формально декан должен был узнавать о моем состоянии у меня лично и принимать решение об отмене семинаров вместе со мной — ну или как минимум поставить меня заранее в известность. Но все мои аргументы были «в пользу бедных». Действовать формально в университете не принято: мы живем по принципу «одна баба сказала», и, если честно, со стороны это напоминает банку с пауками.

5

Когда я стала протестовать против дискриминации из-за болезни, мне вежливо возразили, что я «всего лишь аспирант» и целиком и полностью завишу от своего начальства, и что на моем уровне муравья «я должна делать что сказали» и не высовываться. Мне совсем не хотелось быть муравьем — я считала, что мы равноценные партнеры, что я сама в состоянии оценить свою способность вести занятия. Главное, мне было так важно доказать прежде всего самой себе, что я не инвалид, что моя жизнь продолжается. Но меня как будто заживо похоронили, заклеймив моим диагнозом под соусом «тебе так будет лучше». И мне стало от этого очень горько. Другой бы радовался, что с него сняли учебную нагрузку, а мне вот нравилась моя работа и хотелось и дальше ее делать. Да и вообще, никому не понравится опускаться на уровень муравья и быть пешкой в руках начальства.

Я очень досадую, что в который раз нарываюсь из-за собственной честности. Получается, если бы я не рассказала открыто о своем диагнозе, а делала вид, будто «все хорошо, прекрасная маркиза», ссылаясь на какие-нибудь нейтральные болячки, то семинары были бы моими. А в итоге получилось: «Нам будет спокойнее взять кого-то здорового, ну а вам спасибо и скорейшего выздоровления». Кроме того, сейчас пойдет распределение нагрузки на следующий год, и будет обидно не получить интересных часов лишь потому, что кто-то пустил слух, будто я неизлечимо больна и еле стою на ногах.

6

Я, недовольная качеством и количеством переведенного мною текста, делюсь своими переживаниями с коллегами.
— Ну ты же на лекарствах, это ослабляет внимание. Ты не можешь быть так же производительна, как в обычном режиме.
Я:
— Да я уже три месяца на лекарствах, и для меня это давно стало обычным режимом. Хотя, пожалуй, вы правы — когда я переводила, у меня была температура 39.
Коллеги (хором и очень громко):
— И ты в таком состоянии переводила?!
Я:
— Ну у меня уже три дня температура, что же мне теперь — все бросить и лежать как бревно?! Так и с ума можно сойти.
Коллеги (выдыхая):
— Все-таки профессор был прав, когда сказал, что понимает, почему русские выиграли войну.

Профессор сказал это, когда я в самом начале болезни била себя в грудь и убеждала его, что отпрошусь из больницы и всенепременно проведу все свои семинары. А на вопрос:
- Вам же будет больно стоять? — ничтоже сумняшеся ответила:
- Я просто приму побольше обезболивающих.

7

Перечитав и заново отредактировав свой перевод, я поняла, что с температурой мне лучше не переводить. Там просто какой-то «Сон разума порождает чудовищ», и они танцуют танец с саблями на бумаге. Или из бумаги.

Хотя в некоторых случаях я слишком зацикливаюсь. Например, я впала в полный ступор от выражения employment problems, потому что не понимаю: это проблемы с поиском работы или проблемы на работе? А может быть, и то и другое вместе, так как говорится о некой абстрактной группе людей, испытывающих гипотетические проблемы? Тогда в первом случае надо переводить «проблемы с трудоустройством», во втором — «проблемы на работе», в третьем — «проблемы в профессиональной жизни»?!

Нет, мой мозг однозначно взорвется! Но даже это не сподвигнет меня обратиться в комьюнити переводчиков: я никогда в нем не состояла, но наслышана. И вообще — я ведь не переводчик.

8

Мои планы на март разрушились. Я выписалась из больницы в середине февраля с тем, чтобы до конца месяца пройти все сеансы облучения, а в первых числах марта отбыть в санаторий — приходить в себя и заниматься диссертацией. В конце же марта планировала вернуться в Тулузу и вести свои семинары по анализу данных.
На свободе мне удалось погулять чуть больше недели. Правда, за это время я успела побывать на гала-вечере университета, написать кейс-стади на французском языке и отправить его на конкурс, принять подругу, приехавшую из Парижа, пройти второй курс химиотерапии, простить Никиту, заняться садоводством, испечь горку блинов и съесть их с друзьями. Однако в Прощеное воскресенье мне стало очень плохо: пришлось снова вызывать скорую, и меня отвезли обратно в больницу. Санаторий отменился сам собой.

Врачи долго не могли понять, почему у меня такие сильные боли. В итоге мне сделали внеплановое сканирование, которое показало, что химиотерапия не только не прекратила развитие болезни, но даже не смогла приостановить рост метастазов, проникших в легкие, печень и желудок. Доктора схватились за голову и выяснили, что моя опухоль имеет генетическую аномалию, поэтому химиотерапия здесь бессильна. В итоге меня снабдили таблетками, предназначенными именно для лечения такого рода аномалий, и выпихнули в хоспис, где предстояло провести в слезах и печали две недели, пока снова не отпустят домой. Но не успела я приехать, как через катетер мне занесли какой-то микроб — в результате температура под сорок и антибиотики в течение трех недель.

9

«Домой» — это очень условное выражение применительно ко мне. Пока я лежала в больнице, коллеги перевезли мои вещи из одного общежития в другое. Теперь мой «дом» — это комната, которую я никогда не видела, заполненная коробками. Мой выезд назначили на среду, и как раз в этот день должна была приехать из Парижа подруга, чтобы помочь обустроиться на новом месте и просто поддержать. Но ее напугало известие о микробе в моей крови, и под каким-то предлогом она отказалась.

Конечно, из шестидесяти двух человек найдется тот, кто мне поможет, но я загрустила. Одно дело, когда посетители приходят и уходят, и совсем другое — когда друг остается рядом на несколько дней. Когда его можно позвать ночью, если страшно, попросить помочь одеться, когда утром все нестерпимо болит, когда можно вместе позавтракать, посмотреть кино, попросить сходить в аптеку или на почту. Или можно просто поплакать, а он обнимет и посидит рядом.

10

В любом случае я рада своему выходу на свободу, и у меня планов громадье — были бы только силы. Еще дома меня ждет посылка из Москвы со шпротами, икрой, масками для лица и плюшевым бегемотиком, переданным от Никиты. Надеюсь, что, увидев этого бегемотика, я не умру от разрыва сердца и не утону в слезах. Впрочем, умереть от разрыва сердца не так страшно, как медленно сгорать от рака. В апреле, если все будет складываться нормально, ко мне приедет мама. Я и радуюсь ее приезду, и очень его боюсь: это задумывается как помощь мне, но как бы мне не пришлось самой успокаивать и развлекать маму.

11

Не буду скрывать, что в последнее время мое настроение совсем упадническое и я много плачу. Я «слила» сама себя и почти не верю в то, что поправлюсь, но с другой стороны — просто не могу представить, что умру. Так и подвисаю между небом и землей: разговариваю с пузырьком оранжевых таблеток, объясняю ему, что на него вся надежда, и умоляю мне помочь.

12

Из хороших новостей: моя статья принята на самую престижную европейскую конференцию по маркетингу! Причем в самой распонтованной секции — «Инновации и разработка новых продуктов». Я до сих пор не могу прийти в себя от удивления и шока. Дело в том, что эту статью я писала полностью самостоятельно — не только без соавторов, но даже без советчиков или редакторов. Я написала ее буквально на коленке в ноябре, по мотивам своей диссертации. Получается, если мое выступление будет успешным, это фактически дает зеленый свет для моей защиты.

Мой французский научный пришел в такой восторг от этой новости, что даже позвонил поздравить. А когда я сказала, что у меня упадническое настроение и я думаю о собственных похоронах, он возразил:
— Какие похороны?! А кто же будет выступать в Лиссабоне?!

Он ни на минуту не сомневается в моей способности добраться до Лиссабона и выступить, и сразу же подписал мне согласие на финансирование. Хотя деньги для нашей кафедры немаленькие, и он вполне мог бы сказать: «А вдруг в день вылета вы не сможете подняться с постели?», «А вдруг вам станет плохо во время выступления?», «Нет, я не могу так рисковать, поймите меня». Методология и дизайн исследования полностью повторяют мою русскую диссертацию.

13

Даже московская кафедра стратегического маркетинга, возможно, будет присутствовать на этой конференции и окажется посрамлена — впрочем, этим людям везде «божья роса».Думаю, даже презентация моего научного подхода на таком серьезном европейском уровне не убедит их в том, что я могу выйти на защиту. Для них я всегда буду муравьем.

14

Впрочем, я и есть муравей. Я представляю, как маленький бледный муравей, с большими глазами и русским акцентом, вещает именитым маркетологам и титулованным академикам про «лид-юзеров» и виртуальные фокус-группы. Мне задают вопросы, я что-то лепечу и уползаю обратно в свой муравейник. Конечно, мне очень страшно и уже заранее хочется провалиться сквозь землю, но надо — значит надо. Так что в Лиссабон мне все-таки придется приползти.

15

Я отказывалась ехать в санаторий, так как у меня продолжались сильные боли, но в онкоцентре долго не держат и в итоге меня отправили в другую больницу, в отделение с таинственным названием Soins palliatifs, многократно повторив:
— Вы только ничего такого не подумайте, вы там просто немного полежите, там сильные специалисты по снятию боли, а потом вам станет легче, и вы отправитесь домой.

16

Я не знала значения слова «паллиативный», но подумала, что если заупрямлюсь во второй раз, то меня выпишут в буквальном смысле на фиг. Поэтому я собрала вещи и переехала. Вернее, меня перевезли на скорой.

Когда я приехала, оказалось, что эти Soins palliatifs — не что иное, как хоспис при той самой больнице, где я лежала в январе. Я назвала его «умиральня».

17

В нем всего десять палат, больные здесь ооооочень тяжелые, все лежат подооооолгу, медперсонала мнооооого, есть геронтоооологи, команда по снятию бооооли, онкоооологи, психоооологи — куда ж без них, косметоооологи и прочие оооологи.

18

Во всех палатах здесь антипролежневые кровати для лежачих больных, оснащенные подсвечивающимися колесами, мотором и спецматрасом. И этот матрас постоянно шумит как бешеный, вздыхает, кряхтит и движется вокруг тела (в моем случае — «плюс-тела!!!»), заставляя его двигаться в такт. Мне такой матрас категорически не подошел, и я сплю на гостевой кушетке, которая тоже есть в каждой палате и, слава богу, не движется. С матрасом все оказалось, тем не менее, очень сложно, потому что днем я работаю на нем, вставляя беруши от шума, но его все равно слышно. И когда на третий день у меня поднялась температура 39, мне показалось, что матрас — вернее, мотор — ритмично выстукивает Deep Purple. В этот момент я, наверное, впервые всерьез испугалась за свое психическое здоровье на фоне длительного приема лекарства и иже с ним. Впрочем, сомневаться в своей адекватности мне придется еще не раз, но об этом позже.

19

Несмотря на очевидный технологический прогресс и ошеломляющий комфорт, впечатление от хосписа, как бы он там ни назывался, очень тяжелое. Потому что люди сюда приходят умирать, и в каких бы комфортных условиях это ни происходило, смерть остается смертью. Все равно чьи-то родственники рыдают у меня под дверью в коридоре, все равно кто-то задыхается от кашля в палате справа, все равно кто-то стонет и кричит не своим голосом в палате слева. Все равно, выйдя на кухню вскипятить чайку, я встречаюсь взглядом с людьми, которые уже так близко к смерти, что становятся сами на нее похожи.

Я улыбаюсь им (а когда я растеряна или напугана, то всегда улыбаюсь) и выдыхаю:
— Салют, сава?

Но тут же одергиваю себя: «Завтра ты можешь быть на их месте, поэтому веди себя естественно, а не так, как будто в комнате покойник».

20

Мне трудно поверить, что я скоро могу умереть, и я кричу на врачей:
— Я приехала сюда не умереть с комфортом, а встать на ноги и снова вернуться к жизни! Поэтому я отказываюсь прерывать прием Vemurafenib, это моя последняя надежда! Даже если вам кажется, что это он дает температуру, пусть лучше у меня будет температура, чем эти страшные-страшные-страшные боли и метастазы по всему телу.

21

Врачам неудобен пациент с температурой, здесь так не принято. Больной должен иметь вид лихой и придурковатый, быть вежливым, послушным, прохладным или холодным, но не горячим — ни в коем случае. Врачи топчутся вокруг и говорят:

- Мадам не в себе, у мадам жар, она не понимает, что говорит, давайте мы пришлем вам психиатра.

Я снова кричу и ссылаюсь на пункт в правах пациента, согласно которому можно отказаться от любого предложенного варианта лечения.
- Не вы мне выписали этот препарат, не вам его и отменять!

Я заставляю их звонить в онкоцентр и консультироваться с моим лечащим врачом. Наконец доктора, пятясь, выходят из палаты, у меня садится голос, и я сильно плачу. Мой ведущий врач из онкоцентра подтверждает, что препарат прерывать нельзя. Врачи по анализу крови видят, что мне занесли микроб через катетер; к моим горстям таблеток добавляются антибиотики, и мне три раза в день ставят капельницы — теперь уже в вену.

22

То, что все это происходит в неродной среде, на чужом языке, только усиливает ужас. Одно дело, когда кто-то в соседней палате кричит на великом могучем: «Черт, мне пришел конец, маааааа!», и совсем другое — когда все то же самое кричат по-французски. Чувствуешь себя как во вражеском плену, где тебя пытают. Невыносимо с высокой температурой и сильной болью вместо того, чтобы плакать и кричать, складывать чужие слова в предложения и пытаться выговорить их, едва артикулируя пересохшими губами, отвечая на вопросы незнакомых людей, которые почему-то говорят с тобой по-французски. Наверное, это бред, и он скоро закончится.

23

Бред закончился. Температура спала.

24

Однокурсник принес мне двадцать разноцветных махровых тюльпанов, и в палате зазвучал запах праздничной Москвы на 9 Мая. Нахлынули воспоминания о поездках к бабушке и дедушке, когда все сидели за большим столом, пели военные песни, ели салат оливье, шпроты и бабушкины пирожки, а вечером гуляли по набережной и смотрели салют. Почему же все вокруг говорят по-французски? Наверное, мы проходим по набережной мимо здания «Нормандия-Неман» и под руководством дяди Вовы, который учил в школе французский язык, скандируем:
- Вив ля Франс! Вив ля виктуар!

Нет, это не дядя Вова и не «Нормандия-Неман» — это снова поднялась температура.

25

В палату входит психолог, при одном взгляде на которую я понимаю: если еще раз встречусь с ней глазами, то умру в сильных муках, довольно быстро, причем не в хосписе, а в психиатрической больнице. Бывают такие люди, которые сливаются со стенами. И вот этот «рулон выцветших обоев» отлепляется от стены, садится передо мной «в седло» на стул, улыбается (представьте себя на моем месте: вам улыбается рулон обоев!) и спрашивает на французском языке:
- Как поживает ваша сова?

Скажите, вас после этого не хватит кондратий? Вы не схватите распятие и томик Гоголя и не побежите босиком в направлении Больницы имени Алексеева, в народе Кащенко? В перечне спецэффектов моего лекарства говорится про запоры и сонливость, но совершенно не упоминается о том, что я буду разговаривать с рулоном обоев на французском языке про сову.

26

Температура спала. Бред прекратился. Рулон обоев исчез. Тюльпаны остались.

27

Кстати о спецэффектах. Мой новый суперпрепарат, спаситель и друг Vemurafenib, обладает длиннющим перечнем спецэффектов! Он еще не прошел все этапы лицензирования, не получил autorisation de mise sur le marche, его нет в аптеках, но клинические испытания пройдены успешно, и лекарство выдают больницам по специальным персональным разрешениям для каждого конкретного случая. Мое досье было быстро одобрено, и мы получили волшебные оранжевые таблетки размера XXL. Так вот, волшебный препарат запрещает любой контакт с солнечными лучами и настаивает на том, чтобы все тело было полностью закрыто. Во Франции запрещены мусульманские костюмы, открывающие только глаза, а мне бы такой очень пригодился: я бы сэкономила кучу денег на солнечных очках и солнцезащитных кремах. Впрочем, огорчаться не стоит: у меня до фига всего, в том числе еще из Москвы я привезла смешные шапочки, береты и красивые платки, которые еще не носила.

28

Ну а в целом – температура спала окончательно и бесповоротно, но не до точки замерзания, так что я пью лекарства и лежу на матрасе.