Штос 3

Старик сидел неподвижно, и только пальцы его, длинные и жёлтые, с потемневшими суставами, тихо перебирали карты. Лугин стоял перед ним, не зная, смеяться ли над этим странным видением или перекреститься. В комнате было холодно. Свеча горела ровно, но тень старика на стене дрожала, будто там сидел кто-то иной, гораздо выше и страшнее.

За окном стучал дождь. Он бился о стекло с тем тупым и настойчивым усердием, с каким чиновник стучит в запертую дверь, уже зная, что за нею никого нет, но надеясь получить за своё усердие чин, прибавку или хотя бы право донести, что дверь была заперта.

— Вы опять проиграли, — сказал Лугин.

Старик медленно поднял глаза.

— Я не проигрывал, сударь. Я ждал.

— Чего же? — спросил Лугин.

— Чтобы кто-нибудь наконец понял, что карта не любит ни жадного, ни трусливого.

Он положил на стол семёрку, затем девятку и, наконец, туза.

— Меньше необходимого возьмёшь — проиграл. Больше, чем тебе дано, возьмёшь — тоже проиграл. Иной думает, что чем больше у него золота, чинов, славы, женщин, домов и поклонов, тем он счастливее. А выходит, что он только тяжелее идёт ко дну.

— Вы рассуждаете как проповедник, — сказал Лугин.

— Я рассуждаю как человек, которому пришлось слишком долго смотреть, как люди проигрывают сами себя.

— Кто же вы? — спросил Лугин.

Старик усмехнулся. В этой улыбке было столько усталости, что Лугину стало не по себе.

— Меня называли по-разному. В одних городах плевали мне вслед. В других хотели убить. В третьих ждали пророчества. Но имя моё вам известно. Агасфер.

Лугин побледнел.

— Вечный Жид? — произнёс он.

— Вечный, — тихо повторил старик. — Как будто это слово может быть утешением. Вы называете вечностью то, чего не испытали. Вам кажется, что бесконечность — власть. А бесконечность без сна, без забвения, без последней двери — наказание, перед которым всякая каторга покажется прогулкой.

Он снова взял колоду и стал тасовать карты. Карты шуршали сухо, почти по-деловому, словно составляли протокол чужого падения.

— Я сделался картёжником потому, что карта честнее человека. Она не льстит, не обещает, не говорит о прогрессе и славе. Она говорит просто: вот твоя мера. Возьми меньше — останешься ни с чем. Возьми больше — погибнешь. Возьми ровно столько, сколько можешь нести, и проживёшь.

— А любовь? — спросил Лугин.

— Любовь тоже карта, — сказал старик с лёгкой насмешкой. — Она дана человеку, чтобы он вышел из самого себя. Но он превращает её в собственность. Мало ему быть любимым — он хочет владеть. Мало иметь дом — хочет, чтобы весь мир признал его хозяином. Мало жить — хочет, чтобы перед ним аплодировали. Вот это и есть ваш эгоизм. У древних он назывался Эросом, у нынешних — честолюбием, а у испуганных людей — необходимостью.

— И что же в нём дурного? — спросил Лугин.

— Ничего, пока он ведёт человека к делу, семье, детям, труду, созданию. Но когда он рождается из страха, он становится ненасытным. Тогда человек хватает не потому, что ему нужно, а потому, что боится оказаться ничем.

Лугин сел напротив. Он взглянул на зелёное сукно. Ему почудилось, что на нём, между разложенными картами, лежат не знаки мастей, а маленькие человеческие лица. Одни смотрели снизу вверх с рабской надеждой, другие — сверху вниз с равнодушием человека, который распоряжается чужой судьбой, не имея собственной.

Он моргнул, и на сукне снова были только карты.

— Вы говорите так, словно сами не боитесь, — сказал он.

— Я боюсь только одного: что мне снова не дадут умереть, — ответил старик.

— Стало быть, трусость хуже злодейства?

Агасфер перестал тасовать карты.

— Иногда трусость и есть злодейство. Убийца хотя бы знает, что убил. Трус же всю жизнь называет своё отступление благоразумием, молчание — осторожностью, подлость — необходимостью. Он не проливает кровь собственными руками, но всегда оказывается рядом, когда её проливают другие.

Лугин медленно кивнул.

— И всё-таки миру нужны осторожные люди.

— Миру нужны милосердные. Осторожные нужны канцеляриям. Там они плодятся особенно охотно: сидят за столами, печатают решения, которых не понимают, ставят печати на бумагах, от которых кому-то придётся умереть, и вечером возвращаются домой убеждённые, что никому не причинили зла.

Тогда Лугин вынул кошелёк и положил его на стол.

— Я поставлю жизнь, — сказал он.

Старик перестал тасовать карты.

— Вашу? — спросил он.

— Свою. Мне она ни к чему. Среди солдафонов, пошляков и пустых людей я не нахожу себе места. На войне меня не берёт пуля, в дуэли не берёт клинок. Видно, и смерть от меня отвернулась. А без войны воин превращается в шута. Рядится в блестящее платье, словно павлин в брачную пору, и учится одному: угождать начальству. Одни унижаются в ожидании милости, другие решают, достойны ли стоящие в очереди этой милости. И все называют это службой. Тьху...

Он отвернулся и сплюнул в камин. Уголья там давно погасли, но плевок зашипел так, словно попал на раскалённое железо.

Агасфер долго смотрел на него.

— Молодой человек, — сказал он наконец, — вы говорите о смерти с тем же тщеславием, с каким другие говорят о славе.

Лугин вздрогнул.

— Вы полагаете, я трус?

— Я полагаю, что вы хотите, чтобы смерть оправдала вас. Но смерть никого не оправдывает. Она только ставит последнюю точку там, где человек не сумел поставить первую.

— Так что же мне остаётся?

— Жить, — ответил старик. — Самая трудная из ставок.

Лугин засмеялся, но смех его прозвучал глухо и коротко.

— Вы учите жизни, хотя сами просите смерти.

— Потому что я слишком долго жил и знаю цену обоим словам.

Он подвинул к себе колоду.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я поставлю то же.

— Вашу жизнь? — спросил Лугин.

— Свой покой, — ответил старик.

Карты легли на стол.

Игра была странная. Они играли не на выигрыш, а на проигрыш. Каждый желал, чтобы карта противника оказалась счастливее его собственной. Лугин дрожал, но лицо его оставалось спокойным. Старик двигался медленно, с почти радостным вниманием. Казалось, он играл не против молодого художника, а против тысячелетий.

Первая карта легла рубашкой вверх.

Вторая — лицом вниз.

Третья вдруг сама собой повернулась на зелёном сукне.

Лугин увидел даму пик. У неё было бледное лицо, а вместо глаз — две чёрные точки. На мгновение ему показалось, что эти точки моргнули.

Он отшатнулся.

— Не бойтесь, — сказал Агасфер. — Карты не умеют лгать. Это люди придумывают для них толкования, когда хотят снять с себя вину.

— А если карта знает больше человека?

— Тогда человеку остаётся не знать, — ответил старик. — Незнание иногда милосерднее истины.

За стеной раздались тяжёлые шаги. Кто-то прошёл по коридору, остановился у двери, будто прислушиваясь, потом кашлянул и удалился. Лугин прислушался.

— Здесь есть ещё кто-нибудь?

— В доме всегда кто-нибудь есть, — сказал Агасфер. — Особенно в тех домах, где живут давно умершие люди.

— Вы шутите?

— Нет. Я шучу редко. Шутка — занятие счастливых.

Наконец последняя карта легла на сукно.

Агасфер проиграл.

Он улыбнулся. Впервые за всё время в его лице появилось нечто человеческое, почти светлое.

— Значит, конец, — прошептал он. — Неужели конец?

Лугин встал. Офицерская честь, тяжёлая и беспощадная, не позволяла ему уклониться от ставки. Он вынул саблю. Старик наклонил голову и закрыл глаза.

— Не бойтесь, — сказал Лугин. — Я исполню условие.

— Я не боюсь, — ответил Агасфер. — Я жду.

Он поднял саблю.

В ту же секунду на улице раздался взрыв. Бомбисты кинули очередную бомбу в очередного министра.

Дом содрогнулся. Окна вспыхнули белым светом и рассыпались внутрь комнаты. Где-то закричали, загремели колёса, послышались бегущие шаги. Осколок стекла, тонкий и почти невидимый, пролетел через комнату и с холодной точностью полоснул Лугина по шее.

Сабля выпала из его рук.

Голова его склонилась, словно он хотел поклониться старику. Последним, что он услышал, был шёпот, доносившийся словно из самого сердца:

— Ты не можешь мешать божественному замыслу...

Агасфер вскочил. Лицо его стало страшным.

— Нет, — закричал он. — Нет, не так! Я проиграл!

Но над комнатой, над мёртвым Лугиным, над разбитыми окнами и карточным столом раздался голос, тихий и страшный в своей ясности:

— Ты отдохнёшь только тогда, когда Я снова приду к тебе.

Свеча погасла.

На миг в темноте вспыхнули зелёные глаза. Они были низко, почти у самого пола, и смотрели на Агасфера с нескрываемым, ленивым любопытством.

Потом раздался мягкий стук когтей по паркету.

Агасфер медленно опустился на стул.

— Кто здесь? — прошептал он.

Из угла донёсся негромкий, совершенно человеческий кашель.

— Неужели вы полагаете, — произнёс неизвестный голос, — что в подобных делах обходятся без свидетелей?

Агасфер закрыл глаза.

Когда он открыл их снова, в комнате никого не было. Только карты лежали перед ним, как мёртвые птицы. За разбитым окном хрипло каркнул ворон.

Он закрыл лицо руками и заплакал.               




На это - http://proza.ru/addrec.html?2026/09/13/1910