Из далёкого детства

 На фото мои тёти: Дуся, Таня, Катя    
  Мне семьдесят восемь, и порой кажется, что стоит только закрыть глаза, как я снова оказываюсь там — в пятидесятых. Время тогда текло иначе: густо, как мед, и каждый день был наполнен простыми, но такими важными открытиями.
Наше Донское хотя и считалось райцентром, но жили мы  скромно. Снабжение было скудным, полки магазинов не баловали разнообразием, но мы, ребятня, не чувствовали себя обделенными. Нашим главным богатством был Дон и леса вокруг села, заповедник « Галичья гора».

               Помню, как на рассвете, еще по росе, мы с пацанами бежали к реке. Снасти — примитивнее некуда:  ореховое  удилище, леска, поплавок из гусиного пера. Но как же азартно было ловить бирючков! Мы вытаскивали их одного за другим, и казалось, нет на свете добычи ценнее. А уха из них!  Это было поистине царское блюдо! Старики в селе поговаривали, что когда-то, еще до революции, монахи из Задонского монастыря именно этих бирючков в бочках отправляли к царскому столу. И, честно скажу, верилось в это легко: вкуснее той ухи, сваренной на костре, с дымком, я с тех пор не пробовал.

          Но если рыбалка была страстью, то «тихая охота» — грибы, лесные орехи, ягоды и терпкий терн — была для нас делом серьезным. В те годы дары леса были для многих семей настоящим подспорьем к небогатому рациону. Мы знали каждый куст, каждую поляну и возвращались домой с полными корзинами, чувствуя себя настоящими добытчиками.
     Однако самым светлым воспоминанием тех лет остаются мои поездки к тете Тане. Она была сестрой моего отца, жила в семи километрах от Донского, в крошечной деревушке — выселках, возникших еще во времена коллективизации. Место там было сказочное: со всех сторон лес, тишина, только птицы поют да ветер в кронах шумит. А название ей было Попова Ляда, но в народе её величали как Поповка.
     Тетя Таня... Вдова, потерявшая мужа в сорок первом, она одна подняла троих сыновей и дочь. Жила на мизерную пенсию, в бедности, но никогда не жаловалась на свою судьбу. Встречала меня всегда как родного сына, с такой теплотой, что сердце до сих пор сжимается от нежности.
           Больше всего я любил ее хлеб. Она пекла его в настоящей русской печи. Когда по избе разливался этот густой, ни с чем не сравнимый аромат, я забывал обо всем на свете. Тетя Таня вынимала караваи, накрывала их чистым льняным полотенцем — чтобы «дух не вышел», как она говорила, — и давала им остыть. А потом мы садились за стол: ломоть горячего, еще дышащего хлеба, натертый чесночком, и кружка холодного молока. Никакие ресторанные деликатесы, никакие заморские яства не сравнятся с тем вкусом. Это был вкус любви, труда и настоящего, счастливого детства.
Я проводил у нее по несколько дней. Мы ходили в лес, собирали ягоды, рыбачили на местном пруду. Там, вдали от суеты, я учился видеть красоту в малом и ценить то, что имею.
              Сейчас, когда за плечами семьдесят восемь лет, я часто возвращаюсь мыслями в те пятидесятые. Вспоминаю скрип велосипедных колес на лесной дороге, запах печного хлеба и добрые, натруженные руки тети Тани. Все это кажется таким далеким, почти нереальным и в то же время таким близким, будто это происходит прямо сейчас, стоит лишь протянуть руку и закрыть глаза.
            Иногда я ловлю себя на мысли, что та деревенская тишина — не просто отсутствие шума, а особая, почти осязаемая материя. В ней было столько покоя, что хватило на всю жизнь вперед. Помню, как вечерами мы сидели на крыльце у тети Тани. Солнце медленно опускалось за верхушки сосен, окрашивая небо в густые медовые тона, а воздух становился прохладным и влажным, пахнущим скошенной травой и вечерним дымком из соседских труб. Тетя Таня не любила пустых разговоров. Она часто молчала, глядя на дорогу, словно ждала кого-то, кто давно ушел, но в этом молчании не было горечи — только светлая, тихая печаль.
Вспоминаю её руки — узловатые, всегда занятые делом — и понимаю теперь, что именно на таких людях, как она, держится наш мир. Они не искали признания, не ждали наград, а просто жили, отдавая всё тепло своим детям и племянникам, делясь последним куском хлеба, который казался мне тогда самым вкусным на свете.

   Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что те поездки были моими первыми уроками человечности. Я учился у неё не жаловаться, когда трудно, находить радость в простом: восходе солнца, тихом летнем дожде, молочном тумане над прудом… и беречь то, что дарит природа. Мы были богаты не деньгами, а этим ощущением причастности к чему-то большому и настоящему: к лесу, к реке, к родному дому.
         Иногда мне хочется сесть на велосипед — тот самый, старенький, с тяжелым ходом — и поехать по знакомой лесной тропинке. Я знаю, что той деревушки, скорее всего, уже нет, что время стерло её с лица земли, как стирает следы на песке у берега Дона. Но в моей памяти она стоит незыблемо. И каждый раз, когда я чувствую запах свежего хлеба, я снова становлюсь тем мальчишкой, который с замиранием сердца ждет, когда тетя Таня снимет полотенце с горячего каравая.
   Это детство не ушло. Оно стало фундаментом, на котором я выстроил свою жизнь. И пока я помню вкус того хлеба, пока в ушах звучит шелест донских лесов, я знаю: я всё еще там, в пятидесятых, где время течет медленно, а счастье — это быть живым, быть любимым и знать, что впереди целая жизнь, полная света и простых, добрых открытий.