Сын шпиона. Глава 80

Начало здесь http://proza.ru/2025/05/22/1000

КАБИНЕТ НАЧАЛЬНИКА ТАЙНОЙ ПОЛИЦИИ В СТОЛИЦЕ БЕРМЕНГЕВИИ. 27-го октября 1911 года.

«Был у меня некогда друг по имени Вальдемар Тумчинский, - начал свой рассказ министр. - Весьма хороший друг и благородный, честный парень к тому же. Дружили мы с ним с самого детства, да и в ранней юности. И всё продолжалось до тех самых пор, пока не случилась в его жизни страшная трагедия. Во время последней войны с Мерундией захватили его родное село мерундийцы и заживо сожгли, заперев в собственном доме, всю его семью, а также любимую девушку, с которой свадьба у них с Тумчинским намечалась вскорости. Ужасная смерть! Сам-то Тумчинский, будучи студентом, в то время был в городе, учился на адвоката. А как получил такое известие, очень тяжело переживал гибель своих близких. Просто было страшно на него смотреть. Учёбу забросил. Пил беспробудно, практически не приходя в сознание. А в редкие минуты как трезвел ревел с горя, как лев, и бился головой о стенку. Потом же опять хватался за бутылку, чтобы забыться.

Так продолжалось довольно долгое время. Я-то на первых порах навещал его, пытался поддержать, успокоить, помочь материально, ведь остался он в те времена совершенно без средств. Но денег Тумчинский от меня не принимал, мои уговоры на него не действовали, а меня гнал от себя – не хотел общаться, говорил, что от моих визитов ему только хуже. И я перестал к нему ходить. Больно было смотреть на друга, как он опускается всё ниже, совершенно спивается и кричит, что не хочет жить. Тем более у меня наоборот в те времена был абсолютно другой настрой. Война с мерундийцами кончилась нашей победой. Жизнь казалась прекрасной и полной всяких разнообразных благородных целей: учиться, делать карьеру, служить со всей отдачей своей родине. Потому и времени-то у меня особенно не было на дружеские визиты… Да, я перестал навещать Тумчинского. И даже забыть про него постарался – выкинул из головы этот ужасный жизненный эпизод, поскольку мне казалось, что я и сам начинаю впадать в депрессию. Но всё-таки спрашивал время от времени у друзей и знакомых. И совесть меня мучила, что оставил друга. И вдруг узнаю, что он куда-то пропал. Никто про него ничего не знает. Ни жив, ни мёртв. И по земле вроде бы не ходит, но и не на небесах. Так проходил год за годом.

И вот какое-то время спустя слухи до меня начали доходить о Тумчинском, что вроде бы видели его то здесь, то там. Причём не на улице где-нибудь в подворотне, а в весьма уважаемых домах и на светских приёмах. «Как он?» – спрашиваю. «Да хорошо», - мне отвечают. И вот, казалось бы, повод за друга юности порадоваться. Однако странно мне всё это показалось. Судя по слухам, он не служит, нигде не работает, ничем не занимает. Но при этом не бедствует совсем: сбережения имеет, хороший выезд, деньгами сорит направо и налево, дом себе прекрасный отгрохал, где содержит большой штат прислуги, притом сам-то, кстати, почти там не появляется. А где пропадает? Да типа по миру путешествует. А на какие шиши? Ведь то, что в наследство от родителей ему могло достаться, было сожжено мерундийцами. А сам-то он, как и я из худородного дворянства, потому не имеет совсем богатых родственников. Хотя, с другой стороны, думаю, мне какое дело – живёт себе и живёт.

И тут встречаю его однажды случайно. Он даже и не смотрит в мою сторону. И вроде как пытается сделать вид, что не узнал меня. Хотя не мог он не узнать, ведь я-то знаю. Причём сам-то мой старинный приятель действительно выглядит вполне благополучно и имеет цветущий вид. Одет прекрасно. А манеры – как будто какой-то высокородный аристократ. Вот и не скажешь совсем по нему, что вырос-то в деревне и был когда-то нищим студентом. Что за чудеса?

Настаиваю на встрече. Он не очень-то охотно, но соглашается. Принял его у себя в своём доме как самого высокого гостя с угощением, выпили также по чуть-чуть. Только вот заметил я за ним немало странностей. О себе он вообще неохотно рассказывает: что с ним было, как он жил – ничего не говорит, отделывается односложными предложениями. И более того – стал какой-то неразговорчивый, не открытый. А раньше-то – болтал без умолку. Да, странно мне это показалось, как будто чего-то скрывает. А если ты честный и благородный человек, живёшь по совести, так что же тебе скрывать? Так мне подумалось.

Про родных своих погибших вообще не вспоминает, а также про невесту любимую. Я попытался навести разговор на эту тему, осторожно, чтобы человека не травмировать. А он ответил мне с каким-то даже равнодушием: «Да что об этом вспоминать. Дело прошлое». И легкомысленно махнул рукой. Вот странность! Как будто подменили человека. Как будто вовсе и не Тумчинский передо мной. Да и в самом деле, другой совсем. Появилась в нём какая-то циничность, развязность, бесшабашность. Притом взгляд такой непривычный, холодный, колючий, немного насмешливый и вместе с тем пронизывающий, как будто душу твою видит насквозь и мысли твои читает. Мне неуютно стало в его присутствии. И вроде бы аристократ весь из себя, хоть прямо сейчас на королевскую аудиенцию, а всякие вольности в разговоре допускает. Про женщин шутит не в очень хорошем смысле, ну вы меня понимаете. Прям так и кажется, что знал он их с полсотни – не меньше. «Сам-то женат?» - его спрашиваю. А у меня к тому времени уже давно была и супруга, и сын. Но он мне отвечает: «Да где уж тут жениться – занят всё». И чем он так занят? – так мне тогда подумалось. Короче, не понравился мне это новый Тумчинский совершенно. Совсем мы с ним чужие люди стали, - так мне представилось. И перестал я искать с ним встреч. Да и он со мной тоже не очень-то желал общаться. А потом и вовсе куда-то пропал, как было с ним ни раз, потому совершенно исчез из моей жизни.

И вот новый поворот. Доходят про Тумчинского свежие новости: вроде бы женился он на знатной мерундийке из-за денег, сменил фамилию-имя на мерундийские и сам мерундийцем заделался. Я не поверил вначале. «Быть этого не может!» - думаю. Как бы человек ни испортился, но не до такой же степени. И если б хоть была любовь, тогда понятно – всё в жизни случается. Но ради корысти жениться! На мерундийке! Однако слухи эти всё больше стали просачиваться в обывательскую среду. И от одного я это слышу, и от другого, хотя никто не сообщает подробностей. И только тогда уж мне поверить пришлось, когда прямо в глаза об этом мне говорили люди весьма уважаемые. «Тфу, - думаю я тогда, - Какое же ничтожество!» И решил я после этого и вовсе не вспоминать об этом Тумчинском. А если вспоминал, то матерился при этом. Но всё со временем забылось за семейными делами и за служебной суетой. И вроде бы кончилась на этом история.

И вот, недавно совсем это случилось, подходит ко мне незнакомый молодой человек на одном из министерских международных приёмов – мерундийский аристократ, и вполне себе высокородного воспитания. И говорит, что он – сын того самого Тумчинского. Тогда я и смекнул, что это отпрыск, выходит, от брака со знатной мерундийской красавицей. И то был тот самый Карл-Теодор фон Штауффенберг.
«Чего вы от меня-то хотите?» - спрашиваю. «Хочу, - говорит, - вернуться в Берменгевию на родину своего отца, чтобы жить у вас в стране и работать». Вот странность! Но, с другой стороны, и любопытство моё разыгралось – с чего бы это? И потому, как с ним ни встреться? А он уж очень просил. Ну, я и назначил ему собеседование на 26 октября у себя в министерских апартаментах. Он обещал прийти. И пришёл. А остальное, господин Забуля, вы и сами знаете».   
   
- Так я не понял всё-таки: почему вы решили, многоуважаемый, что арестованный фон Штауффенберг никак не причастен к покушению? Ведь вроде бы всё, что вы пока рассказали, как раз говорит об обратном.

- Ну, просто беседа в моём кабинете с Тео у нас получилась очень уж задушевная. И показалось мне, как будто вижу я перед собой того самого юного Тумчинского, с которым были мы закадычными приятелями. Как будто вновь он явился ко мне воплоти из прошлого и беседует со мной. Как будто не было ни всех этих долгих лет, ни той страшной трагедии, что разлучила нас – двух друзей детства. У меня прямо сердце забилось, молодость вспомнилась.

- Похож, значит, на отца, вы говорите?

- Не то, чтобы внешне, но по характеру, внутренне. Та же наивная простота, несмотря даже на высокое аристократическое происхождение и богатство. Та же открытость, искренность, любовь к Берменгевии. Вы представляете, господин Забуля, он не чувствует себя мерундийцем. О патриотизме со мной разговаривал, про детство своё много рассказывал, про первую любовь…

- Про детство, говорите? Несчастное, надо полагать?

- Ну да, досталось парню. Ведь воспитывался-то он с семи лет далеко от родителей в столичном лицее-пансионе.

- Вернее, в шпионской школе своего дядюшки провокатора и политического интригана, - уточнил с усмешкой Забуля.

- Ну, зачем вы так! Как будто по собственной воле парня определили в шпионы.

- А вы скажите, что не по собственной? И что же ему мешало шпионом не быть? Неужели жить мерундийскому мажору было не на что? На хлеб себе зарабатывал? Дети по лавкам плачут? 

- Ой, да не знаю я, так и не понял, - махнул рукой Мостодонский и вздохнул, видя скептический настрой начальника тайной полиции. – А это правда, что отец фон Штауффенберга, Вальдемар Тумчинский, оказался берменгевским разведчиком? – вдруг спросил министр, сменив тему, - Я только вчера об этом узнал, вернее услышал из разговора Карла-Теодора с предательским секретарём. Меня как громом поразило это известие. Я вдруг подумал: ведь это же всё объясняет, все поздние странности Тумчинского: его скрытность, нежелание говорить о себе и нежелание общаться со старыми приятелями, его колючий, проницательный взгляд, его длительные загадочные отсутствия и путешествия по миру. Те же деньги – я точно не знаю, но, возможно, эти шпионы неплохо зарабатывают. И вдруг всё это предстало для меня совершенно в другом свете. Даже брак по расчёту и тот, наверняка, следствие его профессии, ведь не зря же он породнился с мерундийскими высокопоставленными дипломатами фон Штауффенбергами – огромное поле для шпионской деятельности. И всё на благо родной Берменгевии.

- И вы пожалели Карла-Теодора, испытывая чувство вины из-за вашей к его отцу несправедливости? – весьма холодно, с насмешкой вопросил Забуля. 

- Ну да, так и было, - сознался Мостодонский и вновь поспешил спросить. - Так что вы об этом знаете, господин начальник тайной полиции? Вам ведь, при вашей должности, очень возможно что-то об этом известно.

- Вы о Тумчинском, вашей юности приятеле?

- Конечно. Так это правда, что он работает на берменгевскую разведку?

- Правда, - кивнул головой Забуля. – Вернее, работал. Он был тайным агентом по особым поручениям чрезвычайной важности, личным поверенным Его величества короля Берменгевии Александра VIII. Тумчинский пользовался очень большим доверием ныне почившего монарха. И весьма заслуженно, ведь не только с блеском выполнял все его сложные поручения, но и, будучи первоклассным шпионом, поставлял берменгевским спецслужбам очень важные сведения про мерундийцев, военного, экономического и политического характера.   

- Ого! – вскричал министр, - Как же Вальдемар умудрился сделать такую карьеру? Ведь вроде бы был никому неизвестным, нищим студентом. Хотел стать адвокатом. И со спецслужбами никогда никаких дел не имел. К тому же с определённого времени так пил, что казалось, вряд ли уже сможет избавиться от этой зависимости. Совсем пропадал. Даже его друзья крест на нём поставили.
 
- О! Это удивительная история, скажу я вам, уважаемый. Легенда почти.

- Так расскажите. 

- Ну что ж, пожалуй, раз вам интересно, - кивнул Забуля.
«Было это в году 1875-м примерно, то есть чуть ли уж почти ни сорок лет назад. Явился под окна военного министерства один сумасшедший, молодой совсем парень, но пьяный вдрызг. Начал вопить во всё горло, чтобы его отправили на войну. Ему говорят охранники на пропускном пункте: «Опоздал ты, олух, война давно уж кончилась. Иди проспись и почитай газеты. А если так тебе неймётся, то иди записывайся в солдаты». А он им отвечает: «Я не хочу в солдаты. Я не хочу маршировать строем и отдавать честь. Хочу умереть на войне. Отправьте меня на войну». И так приходил, и приходил, как только его ни выгоняли. Его уж и били, и в полицейский участок сдавали, и санитарам в психлечебницу. А он всё равно через какое-то время появляется и знай себе кричит под окнами, чтобы его отправили на войну.

И вот однажды так случилось, что сидел в военном министерстве один всемогущий генерал. И надоело ему слушать эти вопли. «Приведите мне сюда этого ненормального, - отдаёт он распоряжение своим подчинённым. – Я поговорить с ним хочу». Парня привели. «Как твоё имя?» - спрашивает генерал. «Вальдемар Тумчинский», - тот отвечает. «И зачем ты так хочешь на войну, Вальдемар?» «Хочу умереть». «Так иди утопись». «Нет, - отвечает ему Тумчинский, - Я хочу умереть со смыслом, а не просто так. Просто так умирать очень глупо». «Хочешь со смыслом, так пожалуйста, - вдруг говорит генерал. – Посмотри сюда, - показывает на карту, - здесь столица Мерундии Кенуя. А вот здесь, - показывает на карту Кенуи, - мерундийское военное ведомство. А вот здесь, - показывает на план здания, - кабинет главнокомандующего мерундийской армией. В его кабинете – сейф. В сейфе – карта расположения мерундийских военных объектов. Если ты мне эту карту принесёшь, то отправлю тебя на войну». Короче, пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что. Игла – в яйце, яйцо – в утке. Утка – на острове. А остров – не знамо где. Как в сказках рассказывают.

И вот с тех пор Тумчинский пропал, и никто его долгое время на видел. А в военном министерстве радовались, что отвязались от этого сумасшедшего. Но прошло несколько месяцев и Тумчинский вновь появился с картой в руках. Генерал – в шоке. Сначала думал – подделка или какой-то обман. Но нет, все данные подтверждаются. «Как тебе это удалось?» - спрашивает он у Тумчинского. «А это было не так уж и сложно», - отвечает тот ему. И рассказывает. Добрался он до мерундийской столицы, спрятавшись в товарном вагоне. А прибыв в Кеную, прикинулся бродягой, причём немым и полуглухим. И устроился полотёром в мерундийское военное ведомство. Его даже с радостью взяли. Раз немой – то не расскажет секретов. И поскольку считали его почти глухим, не слишком-то стеснялись тамошние службисты, все секреты при нём выбалтывали. Так Тумчинский и узнал код от сейфа. Карту забирать не стал, а нарисовал дубликат. И не трудно это было для него совсем, поскольку рисовал он здорово.

Генерал удивился такой сообразительности и дал ему ещё одно задание, а потом ещё и ещё. И со всеми заданиями Тумчинский прекрасно справлялся. Видно, были у него от природы какие-то ранее незамеченные способности. А уж от пережитого, как говорят психологи, эти задатки каким-то образом обострились и развились при сильной внутренней мотивации. Тумчинский был невероятно смел и дерзок, но притом и до предела хладнокровен и расчётлив. И может быть именно поэтому до чрезвычайности везуч. Так и дослужился до личного поверенного Его величества. Да, прекрасный был разведчик! Почти двадцать лет служил верой и правдой своему отечеству. И много пользы принёс».

- А почему вы говорите «был»? – удивлённо вопросил министр, - То есть теперь Тумчинский  не шпион?

- Теперь он уже никто, - холодно заметил Забуля. – Тумчинский погиб. И для государственных служб Берменгевии это была очень большая потеря.

- О, Боже! Как? Когда это случилось?

- Пятнадцать лет назад. Его разоблачили мерундийцы, и он умер в их застенках от пыток. Ну что ж, когда-то даже самому фантастическому везению приходит конец. Но такова судьба. Тумчинский сам хотел умереть как герой. И погиб как герой. Зачем тогда о чём-то сожалеть и плакаться?

- Но постойте, - возразил Мостодонский, - Тео говорил про своего отца как про живого!

- А вы с чего взяли, что Тумчинский – отец арестованного фон Штауффенберга? Это он вам сказал? А вы так сразу ему и поверили?

- А что, разве нет? – Мостодонский был в замешательстве.   

- Конечно нет, - с ухмылкой бросил Забуля. – У арестованного фон Штауффенберга вообще нет отца. Он незаконнорожденный. А тот, про кого он, видимо, вам рассказывал, всего лишь его отчим – англичанин по национальности, сын проворовавшегося коммерсанта, такой же прохвост, как и его отец.   

- А как же берменгевские корни? Тео так эмоционально мне рассказывал про любовь к родной Берменгевии.

- Ну что вы, многоуважаемый, у этого фон Штауффенберга нет никаких берменгевских корней. Мать его – мерундийка, дядя – дипломат при мерундийском посольстве. Отчим – англичанин.

- А настоящий отец? Ведь был же у него настоящий отец? Может, Тео его имел ввиду, упоминая свои берменгевские корни?

- Настоящий отец? Его национальность в точности нам не известна. Одни говорят, что он был немец. Другие – что бразилец с португальскими корнями. Короче, берменгевской кровью у этого фон Штауффенберга и не пахнет. Потому вы зря совсем расстроились и себя мучаете угрызениями совести. Наврал вам ваш Карл-Теодор все свои истории от начала и до конца.
 
- Представьте, господин Забуля, всё выглядело так правдоподобно, - пробормотал министр в безмерном смущении. - И если сумел этот мерундийский поганец так натурально врать, то, видимо, актёр великий.

- Да он не актёр. Он сумасшедший.

- То есть как?

- А вы не заметили? Впрочем, чему удивляться. Вы же дипломат, а не психиатр. Но хоть бы в газете почитали – там же всё прекрасно написано. А вы обижаетесь на прессу.

- «По некоторым сведениям, фон Штауффенберг страдает врождённым психическим расстройством. Возможно, это и стало причиной его неадекватных действий», - читал Мостодонский, развернув газету.

- Так поняли вы наконец, многоуважаемый, что именно вчера у вас случилось? А то, что наболтал вам мерундийский мажор, больной на голову, так, может, и сам вполне поверил в эту историю. Придумал себе отца героического, страдая детскими комплексами, за неимением родного отца и возмущённый холодной безучастностью отчима. Так, кстати, часто бывает и у здоровых-то вполне людей, тем более у больных с психическими расстройствами.

- А ведь он говорил и о нервной болезни матери, и о своём тяжёлом приступе депрессии в пятнадцать лет, - вспоминал Мостодонский. - А я не предал этому такого уж большого значения. 

- Да, это всё у Карла-Теодора фон Штауффенберга наследственное. Остаётся только посочувствовать его дяде Адольфу, хотя ещё тот мерзавец! Но с родственниками ему не повезло. Многие у них в семействе страдают психическими расстройствами. Даром что высокородные аристократы королевских кровей. Там и сестрица страдает нервными припадками, пациентка бывшая клиники для душевнобольных. И мать доставляла немало беспокойств, как мне рассказывали.
   
- Но простите! Что-то в этой истории не сходится! А как же покушение? – встрепенулся вдруг министр, - Если допустить, что Адольф фон Штауффенберг – организатор всей этой политической провокации, то как же он послал сумасшедшего племянника на такое ответственное дело?

- Вот это мы и выясняем, многоуважаемый, - пояснил Забуля. – Для того и ведётся следствие. Сам же арестованный пояснил всё именно так, как и написано в газетах. 

- «Карл-Теодор фон Штауффенберг арестован и полностью признал свою вину. С его слов, поссорившись со своим дядей-мерундийским дипломатом, он решил назло ему устроиться сотрудником в дипломатический департамент Берменгевии, для чего и встретился с Мостодонским, ища у него покровительства. Но получив от него обоснованный отказ, не смог сдержать своих эмоций и пытался его застрелить».

- Но простите, эти показания просто не могут быть правдой! – снова вскричал Мостодонский, - Просто потому, что всё было не так.

- Но как не так? Вы же сами мне говорили примерно то же самое. Только предыстория вам была неизвестна. Про ссору с дядей этого Карла-Теодора вы не знали, а сидели и гадали о причинах у мерундийского аристократа служить государству Берменгевия. А потом разве вы сами не рассказывали про обиды его на родственников? Говорили, что именно поэтому он схватился за пистолет…

- Но он не схватился за пистолет. И не говорил я вам никогда ничего подобного. Карл-Теодор не имел с собой оружия и не начинал всю эту катавасию с покушением. Он просто пришёл ко мне для беседы, говорил вполне разумные вещи и вёл себя совершенно адекватно… А позже – даже хладнокровно, учитывая обстоятельства. А с пистолетом был застигнут только потому, что подрался с Серхилием, который целился в меня. А тут и вы подоспели. В чём же его вина, и за что он арестован? Раньше вы мне говорил, что он – шпион и сообщник Серхилия. Тогда понятно. Теперь утверждаете, что просто сумасшедший. Но в чём вина простого сумасшедшего при данных обстоятельствах, объясните? В том, что был сфотографирован с той самом интриганкой Анатолиной? Это что, преступление? Мой сын Грегор, возможно, тоже с ней фотографировался, поскольку эта коварная феминистка его окрутила и влюбила в себя. И Карл-Теодор вполне может оказаться такой же жертвой интриг.   

- Возможно, очень возможно, - вдруг примирительно кивнул Забуля. – И если подтвердится невиновность арестованного фон Штауффенберга в покушении на вас, мы его выпустим.

- Так хорошо!

- Вот только показания ваши меня смущают.

- А что мои показания?

- Разве вы сами не говорили, что Карл-Теодор – шпион, работает на дядю резидента и обучался в шпионской школе?

- Ну, да, я говорил, - подтвердил министр.

- И кто поверит после этого в невиновность этого юноши? И в то, что он оказался совершенно случайно замешан во всю эту историю? Вот вы поставьте себя на место следователя или судьи, посмотрев на дело беспристрастно. Вы бы поверили? Даже если допустить, что я вам верю.

- И что же делать?

- Да поймите вы наконец, многоуважаемый господин Мостодонский, что своим приходом ко мне сюда и своими показаниями вы только навредили Карлу-Теодору. А его линия защиты, кстати, которую он взял, очень разумна. Не знаю, сам ли он до этого додумался. Или, быть может, подсказали адвокаты. Вот представьте, молодой человек страдает нервным расстройством. Это подтверждают врачи. И во время своего очередного приступа он в пылу спора хватается за пистолет…

- Но он не хватался за пистолет.

- Но как же на хватался, когда мы его с пистолетом в руках застукали.

- Но я ведь уже рассказывал вам, как так получилось.

- Да, вы рассказывали. И я вам верю. Однако прокурор и судьи могут не поверить.

- Кому не поверят? Мне не поверят? Уважаемому человеку, министру иностранных дел, не какому-то там случайному свидетелю, а потерпевшему в этой истории?

- Да успокойтесь вы, многоуважаемый. А подумайте трезво своей головой. Если вы придёте на суд и будете давать показания под присягой, вам ведь придётся рассказать и про злодейский заговор и про шпионскую школу, в которой обучался этот ваш фон Штауффенберг, а также обо всём, что вы слышали. Вы же не можете врать на суде под присягой.

- Не могу, - согласился Мостодонский.

- Но тогда ведь получится, что дело из мелкого глупого инцидента превратится в громкое политическое разбирательство. Как вы думаете, что тогда будет вашему Карлу-Теодору? Дадут лет двадцать, а то и вовсе повесят.

 - Но за что же?

- Ну, это мы с вами знаем, что не за что. Но ведь судьи-то этого не поймут. В то время как при теперешней версии ничего совершенно не будет сумасшедшему. Отправят на принудительное лечение на полгодика и выпустят делать новые глупости. 
 
- А как же настоящие шпионы?

- С ними предоставьте нам разбираться, на то мы и тайная полиция.   

- А мои показания?

- Показания? А что показания – всего лишь бумажки. Хотите все протоколы порву прямо сейчас на ваших глазах. А остальным мы скажем, что просто по-дружески с вами беседовали. И на суд вы можете совсем не являться, сославшись на плохое самочувствие.

- Не являться, говорите, на суд? И это, по-вашему, хорошая идея?

- Очень хорошая. Отдыхайте, лечитесь, набирайтесь сил. Вы нам ещё ой как нужны, как высококлассный дипломат, я имею ввиду, многоуважаемый господин Мостодонский. Да свидания.   
          
- Спасибо вам, господин Забуля, - пробормотал на это министр.

Продолжение следует