Эпиталамий одиночества. О страховых случаях

Отрывок из романа «Эпиталамий одиночества» — О страховых случаях
https://litnet.com/ru/book/epitalamii-odinochestva-b613668

***

«К страховым случаям по настоящему Договору относятся: причинение вреда жизни или здоровью одной из Сторон, утрата или повреждение имущества, а также…»



Четыре дня назад. Пятница.

В тот вечер шел дождь.

Он начался после обеда — мелкий, мартовский, колючий — и к вечеру разошелся по-настоящему. Капли барабанили по карнизу, стекали по стеклам мутными ручьями, заливали водосточные трубы. На Фонтанке поднялся злой, порывистый ветер; он гнул голые ветки лип и швырял в окна пригоршни ледяной воды. Я смотрела на эту воду и думала: «Хорошо, что ты дома. Хорошо, что тебе никуда не надо ехать».

Я смотрела на дождь и радовалась. Радовалась, что ты не в командировке, не на объекте, а дома, со мной. И завтра суббота — твой первый выходной за три недели. Мы будем спать допоздна, потом пить кофе на подоконнике, смотреть на Фонтанку и слушать джаз. Мы будем счастливы.

Я стояла у плиты и помешивала суп. Куриный, с лапшой. Твой любимый. Варила его по рецепту твоей мамы. «Бульон нужно варить на медленном огне, — говорила она. — Не меньше двух часов. И лавровый лист клади за десять минут до готовности, не раньше, иначе будет горчить». Я соблюдала все в точности. Всегда так делала, когда дело касалось тебя. Ты стоил того, чтобы для тебя стараться.

На плите стояла старая эмалированная кастрюля — осталась еще от моей мамы, с оббитым краем и деревянной ручкой, которая слегка болталась. Я всегда боялась, что однажды ручка отвалится и меня ошпарит. Ты обещал купить новую. Не успел.

Твоя мама еще не знает. Я не звонила ей четверо суток, и она, наверное, думает, что мы просто заняты, у тебя новый проект, и мы счастливы. Я не могу ей позвонить. Не могу сказать ей, что ее сын умер из-за молока. Что ее сын — тот самый мальчик, который строил мосты из спичек и мечтал стать архитектором, — лежит сейчас в морге, и завтра его закопают в землю. Я не могу. Пусть лучше думает, что мы заняты.

А тогда, четыре дня назад, за моей спиной хлопнула входная дверь.

— Лер, я дома!

Твой голос звучал устало, но довольно — такой тон появлялся у тебя только после успешной сдачи проекта. Ты работал над ним полгода. Новый вантовый мост через Неву. Самый сложный в твоей карьере. Последние недели ты ночевал в бюро, приходил под утро, падал лицом в подушку и через три часа снова убегал. А я дико скучала и ждала, варила суп и ждала. Я считала дни до сдачи проекта, как считают дни до отпуска, потому что знала: когда ты сдашь, то вернешься ко мне уже по-настоящему мой.

Но я даже не обернулась, когда ты вошел, просто бросила через плечо: «Мой руки, садись есть». Я не обняла тебя, не поцеловала и не сказала: «Как я по тебе соскучилась». Просто продолжила мешать суп. Теперь я прокручиваю этот момент снова и снова, и каждый раз оборачиваюсь, бегу к тебе, целую в мокрую от дождя щеку…

Ты вошел на кухню, поцеловал меня в макушку, стянул с плеч мокрую ветровку и бросил ее на стул. От тебя пахло дождем, усталостью и сандалом. Твой одеколон. Я подарила его тебе на прошлый день рождения — большой флакон, которого хватило бы на год. Ты душился им каждое утро, даже когда опаздывал. Всегда находил время для нас двоих — сандала и меня.

— Все, — сказал ты, опускаясь на табурет. — Сдал. Приняли. Теперь спать трое суток.

— Сначала суп?

— Разумеется. Суп — это святое.

Я налила тебе тарелку. Ты взял ложку, подул на бульон, сделал глоток и зажмурился от удовольствия — так, как жмурятся дети, когда им дают что-то очень вкусное. Твои ресницы дрогнули, когда горячий бульон коснулся губ. Я всегда смотрела на тебя в этот момент. Это стало нашей маленькой традицией: я варю — ты жмуришься. И весь мир в эти секунды становился правильным.

— Как в детстве, — сказал ты. — У мамы такой же получался.

— Естественно. Я ведь готовлю по ее рецепту.

— Серьезно? — ты открыл глаза и посмотрел на меня с удивлением. — Ты звонила моей маме ради супа?

— Ради тебя.

Ты улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня всегда теплело в груди. Ты чувствовал себя сейчас абсолютно счастливым: у тебя впереди свободные выходные, у нас — целая жизнь. За окном шумел дождь, и на душе становилось спокойно и тепло. Я смотрела, как ты ешь, и думала: «Вот ради чего все это нужно. Все ради этого вечера, этой ложки супа, твоих зажмуренных глаз».

— Молоко купил? — спросила я, и сама вздрогнула от того, каким резким, чужим вышел голос.

Ты замер с ложкой на полпути ко рту. Капля бульона повисла на краю, набухала, тянулась вниз тонкой нитью, будто сама пыталась отсрочить то, что сейчас случится. Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел.

— Забыл, — сказал ты тихо, слишком спокойно, и от этого спокойствия мне стало еще больнее.

Ты смотрел на меня, и в твоих глазах что-то погасло, словно кто-то медленно выкрутил лампочку, убавляя свет до полной темноты. Только что ты светился счастьем, жмурился от горячего супа, улыбался, вспоминал детство, маму, наш завтрашний выходной… А теперь в глазах осталась только тяжелая, серая усталость, въевшаяся под кожу за эти три недели без сна.

Я погасила этот свет. Я, а не кто-то другой. Спросила про молоко — и убила твою радость. Сама не могла понять, почему из всех слов на свете сорвалось именно это. Не «как я по тебе скучала», не «я так рада, что ты дома», а сухое, колючее: «Молоко купил?»

— Как можно забыть молоко, Рома? — голос сорвался, стал громче, чем нужно, злее, чем хотелось. — Я просила тебя об одном. Об одном — купить молоко!

— Лера, я сдавал проект, — ты опустил ложку, и она звякнула о край тарелки, и звук прозвучал как щелчок закрывающейся двери. — У меня голова другим занята.

— У тебя всегда голова другим занята! — слова летели вперед, обгоняя мысли, царапая нас обоих. — Так бы и сказал. Я не стала бы просить тебя, а зашла бы в магазин сама.

Я видела, как гаснут твои глаза, затягиваются серой пленкой обиды и той самой бесконечной усталости, которую я раньше старалась не замечать. Но остановиться уже не могла. Во мне все кипело — дни, недели, месяцы твоего отсутствия, ночных смен, забытых обещаний, «потом», «завтра», «как только сдам».

Конечно, я все понимала: работа, проект, тендер, мост. Все понимала, черт подери! Но хотела, чтобы ты хоть раз — один раз! — вспомнил обо мне без напоминания. Хоть раз заметил, что я тоже существую — не как жена, которая стоит у плиты и помешивает суп, а как женщина, которая ждет и скучает, которая боится, что твои мосты становятся тебе ближе, чем я.

Но вместо этого я орала про молоко. Почти прогнала тебя за этим чертовым молоком.

— Вчера — проект, — я загибала пальцы, считая доказательства твоей невнимательности. — Позавчера — совещание. Неделю назад — генплан и эта чертова Алика.

— При чем здесь Алика? — ты поднял на меня глаза, и в них мелькнуло искреннее, почти детское недоумение.

— При том, что ты помнишь все ее поручения, а мое — купить молоко — счел возможным забыть!

Я говорила и сама слышала, как жалко и по-детски звенит мой голос, как из-за одной капли бульона вырастает целая буря. Но шпалы уложены, состав летит под откос, тормоза сорваны. Я неслась в эту ссору, будто в пропасть, и не могла остановиться.

Ты отодвинул тарелку, резко, но без злости, скорее с какой-то обреченной покорностью, и встал. Лицо твое окаменело, как тогда, год назад, когда я видела тебя сидящим над медицинской картой: белое, застывшее, чужое.

— Знаешь что, — ты снял с вешалки куртку, ткань глухо шуршала, подчеркивая тишину, которая вдруг стала слишком громкой. — Я съезжу за твоим молоком. Прямо сейчас. Чтобы ты была довольна.

— На улице дождь. Встанешь утром и съездишь. Все равно выходные насмарку.

— Нет. Хочешь молоко — ты его получишь.

— Я не хочу молоко! — крик вырвался сам, резкий, надломленный, и сразу стало стыдно, но отступать уже некуда. — Я хочу, чтобы ты хоть раз сам вспомнил обо мне! Хочу, чтобы ты вспоминал обо мне не потому, что я у тебя есть, а потому, что тебе этого хочется! Хочу, чтобы ты не упивался мыслью о том, как сильно любишь и заботишься, а на самом деле любил и заботился…

Я осеклась. Поздно. Слова повисли между нами, тяжелые, неумолимые, как гири.

Ты замер в дверях спиной ко мне. Куртка наполовину надета, воротник завернулся, капюшон свисал до пояса. Я видела, как напряглись твои плечи — так напрягаются тросы на мосту, когда нагрузка превышает расчетную. Еще секунда — и лопнут.

И они лопнули. Но не на мосту, а в тебе. Ты стоял ко мне спиной, и я видела, как опускаются твои плечи. Не от злости — от усталости и от того, что не знал, как со всем этим справиться. Ты не злился, а просто сдался и принял мой упрек. Потому, наверное, и решил исправить его единственным доступным тебе способом: поехать за молоком под дождь, в ночь. Чтобы я перестала кричать и снова стала той Лерой, которая целует тебя в щеку и говорит: «Я скучала».

— Я помню о тебе каждую секунду, — произнес ты тихо, и голос звучал так, будто каждое слово давалось с усилием. — Каждую секунду, Лера. Просто я не умею это показывать. Не умею покупать молоко вовремя. Зато умею писать договоры, в которых ты защищена от всего. Кроме моей собственной дурости.

— Твой договор — это страховка, а не любовь, — бросила я, и фраза прозвучала жестче, чем мне хотелось.

Ты медленно и тяжело обернулся. Движение давалось тебе с усилием — неспешно, неотвратимо, как тяжело поворачивается кран на стройке.

— Для меня это одно и то же.

Я промолчала. Смотрела в стену — в бирюзовую стену, которую ты покрасил для меня, — и молчала, хотя внутри все кричало: «Нет! Это не одно и то же! Любовь — это когда ты покупаешь молоко, а не когда страхуешь мою жизнь!» Но не сказала этого. Сидела и молчала. Слышала, как ты дышишь, как капает дождь за окном, как тикают часы на стене, будто отсчитывали последние секунды чего-то важного.

Гордость костью застряла в горле. Я не могла ее проглотить. Не могла выдавить ни слова. А ты стоял в дверях и ждал, чтобы я сказала хоть что-нибудь.

О, если бы я знала, что это — последний раз, когда я тебя вижу… Если бы знала, то своими руками разорвала бы себе горло, чтобы вынуть кость гордости, и сказала бы: «Прости. Я дура. Останься». Но я не знала и не сказала.

Хлопнула дверь.

В прихожей звякнули ключи. В подъезде загудел лифт. Во дворе завелся двигатель — твоя старая «тойота», твой «серебристый позор». Шины прошелестели по мокрому асфальту.

Я не побежала за тобой, не позвонила и не позвала в окно. Просто сидела и злилась — на тебя, себя, дурацкое молоко.

«Вернется через пятнадцать минут, и мы помиримся, — сказала я себе, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг. — Всегда возвращается, и мы всегда миримся. Это обычная ссора…»

И осталась сидеть.

А ты не вернулся ни через пятнадцать минут, ни через час.

Ты, Рома, не вернулся никогда.