Циля

Сырой и промозглый март 1938 года.
Циля Бронштейн была маленькой полной женщиной, на вид ей было тридцать пять — тридцать семь лет. Черные волосы уложены в пучок, глубокие карие глаза, брови вразлет. Её нельзя было назвать красивой, но что-то притягивало в мягких линиях лица. Она была врачом-акушером, вероятно, очень добрым и отзывчивым человеком, судя по тому, как она обращалась с Венечной, помогая мне.

Мужа Цили, Ефима Бронштейна, врача-хирурга, арестовали по обвинению в саботаже. У него на столе умер начальник политотдела Центрального района Ленинграда; его привезли уже с перитонитом, и, в принципе, операция была рискованной, и всё-таки Ефим решился спасти жизнь, но… к сожалению, ничего уже сделать было нельзя. Его забрали на следующий день прямо с работы, а Цилю уволили из больницы, а ещё через пару дней, так же, как и меня, привезли с вещами к товарному поезду.

Её провожала мама, беспокойная женщина в цветастом платье, и такая же полная, как и сама Циля. Она несла чемодан и корзинку, видимо, с запасом еды.
— Циличка, милая моя девочка, одевайся теплее, — говорила мама Роза Исааковна, — кушай в дороге и, пожалуйста, следи за вещами.
— Хорошо, мама, я сделаю всё, о чем ты просишь.

Мне тогда подумалось, что эту женщину провожают так, словно маленькая девочка едет отдыхать на море. Циля с чемоданом еле забралась в вагон, Роза Исааковна подала ей корзинку, при этом продолжая давать наставления в дорогу. К товарняку подходили все новые и новые осужденные на ссылку, мы все были ЧСИР — члены семьи изменника Родины. Прощались тихо, без лишних слов и слез, вероятно, всё было выплакано там… Здесь нельзя плакать, нельзя быть слабым, нельзя выражать чувства, ведь ссылка, по замыслу, — это возможность заслужить прощение «советского народа». И ты не имеешь права сомневаться в том, что это неправильно.

Циля махала рукой Розе Исааковне, которую вновь прибывшие оттеснили от вагона, и уже не слышала последних наставлений матери. Она шагнула в темноту вагона и, поставив чемодан рядом с моими вещами, села на него и, опустив голову, тихо заплакала. Мне почему-то вдруг стало её жалко: она показалась такой беззащитной, такой беспомощной. Положив ей руку на колени, я слегка сжала её ладонь и тихо проговорила: «Не плачьте, не стоит им показывать слабость, держитесь». Циля в благодарность слабо пожала мою руку. Так мы познакомились.

Всю поездку Циля держалась рядом со мной, иногда успокаивая малыша, давая возможность немного поспать.
— Лелечка, вы отдохните, я посижу с Венечкой.
— Хорошо, я вздремну немного, хоть полчасика.
— Конечно, милая, не беспокойся. Венечка славный малыш и хорошо себя ведёт. Правда, Веня?
Тот в ответ улыбался и тянул ручонки к Циле; она брала его на колени и начинала что-нибудь рассказывать. Леля укладывалась на баул с вещами и засыпала. Циля делилась с Лелей своими запасами еды — Роза Исааковна напекла пирожков в дорогу, Венечке они тоже понравились.

Циля рассказала, что в Ленинград они с мужем приехали из южных регионов, спасаясь от погромов. Устроились работать в одну из главных больниц города, получили квартиру на Литейном проспекте. Отец Цили, Израэль Моисеевич, был ведущим профессором в Академии наук, умер незадолго до ареста мужа и самой Цили. Я слушала, но старалась меньше рассказывать о себе, так как это приносило невыносимую боль. Да и пугать Цилю предположением, что её мужа, скорее всего, тоже расстреляли, я не хотела. А паровоз пыхтел, гудел и несся куда-то, оставляя позади не только город, но и жизнь, которая теперь казалась далеким прошлым, словно сказочным видением, растаявшим в дыму.

В вагоне было холодно из-за щелей, в которые задувал сквозняк. Как ни старалась я укутать Венечку в теплое одеяло и старый пуховый платок, не помогло. Щеки малыша горели лихорадочным румянцем, лоб покрыла испарина, губы потрескались, стали сухими, и на них появился беловатый налет. В моей душе рождалась паника: чем лечить малыша? И что делать? Под рукой никаких лекарств, даже кипятка нет, надо ждать до следующей остановки, а когда она будет? Страх в душе разрастался, заползая под самое сердце, которое холодело только от одной мысли, что может случиться.

Циля, заметив, что малыш на моих руках стал тихим и совсем не реагировал на окружающую действительность, пододвинулась ближе и положила руку на лоб Венечки.
— Леля, мальчику плохо, у него температура, и, похоже, высокая.
— Да, Циля, я знаю, но что мне делать? — голос мой предательски задрожал.
— Так, всё будет хорошо.
Странно, но вдруг Циля изменилась: с лица исчезло потерянное выражение, глаза, в глубине которых просматривался страх, вдруг стали серьезными, и вся какая-то она стала собранная, что ли. Даже голос стал уверенным.
— Женщины, у кого есть еще теплая вода или, лучше, кипяток? Здесь мальчику требуется помощь.
— У меня осталось, правда немного, — отозвалась худенькая девушка в красном платке, на вид ей было лет девятнадцать.
— Очень хорошо, передайте сюда.

И кружка с еще теплой водой передавалась женщинами так аккуратно, чтобы ни одна капля не выплеснулась; это было странно наблюдать со стороны: кружка как будто плыла по воздуху. Циля приняла драгоценную ношу и, взяв у меня чистый носовой платок, смочила его теплой водой и стала протирать лоб, щеки и губы Венечки. Тот чуть приоткрыл глаза; ротик был раскрыт, ему явно было тяжело дышать, он с трудом облизнул сухие губы, сглотнул, поморщился — не было сил даже плакать. «Ничего, мой милый, потерпи. Все будет хорошо. Тетя Циля не позволит каким-то микробам мучить такого славного мальчика», — она улыбнулась и при этом ловко заглянула в рот Венечки.

— Горло красное, надо теплое питье и еще хорошо бы компресс на шейку. Возможно, будет остановка, — и, уже обращаясь ко мне, — я постараюсь помочь.
Вскоре действительно паровоз стал притормаживать, гудок взревел, предупреждая о приближении к станции. Поезд зафырчал, запыхтел, словно конь-тяжеловоз, и остановился. Женщины оживились в ожидании, когда двери распахнутся: многие уже не могли терпеть, так как справить нужду в вагоне было негде. И вот послышался лязг засова, дверь с грохотом откатилась, и яркий свет ударил в сумрак вагона.

— Выходим, строимся! — зычный голос начальника охраны пронесся над вагонами. Из них стали выходить люди. Собирались на платформе, стояли, перетаптываясь с ноги на ногу, ждали.
— Остановка пять минут! Набрать кипятка, справить нужду. От поезда не отходить!
Циля спрыгнула с края вагона, и откуда только такая прыть появилась? Она быстро двинулась по платформе в сторону, где стояли женщины с огромными чайниками, от которых шел пар. Несколько женщин уже брали и наливали кипяток в бидоны, бутылки…

Грузные тетки и поджарые старухи, видимо, знали, что здесь останавливаются товарники с «осужденными поселенцами», у которых они меняли на скудную еду и необходимые вещи небольшие суммы денег или какие-нибудь безделушки. Даже кипяток стоил денег.
— Женщины, разойдитесь! Я врач, там мальчику нужна помощь, я возьму немного кипятка. Малышу плохо.
С этими словами Циля, расталкивая женщин, протиснулась к старухе в белом платке: «Пожалуйста, налейте мне кипятка в бидончик… Совсем немного». С этими словами она протянула старухе маленькую камею в серебряной оправе. Старуха глянула исподлобья, взяла в руки красивую вещицу, повертела, хмыкнула, затем, приподняв чайник, налила кипяток, а еще дала два пирожка.

— Леленька, милая, смотри, я кипяток нашла, — Циля присела рядом. — Сейчас компресс сделаю, платочком замотаю, и всё…
— Спасибо, Циля. Что бы я без тебя делала? —с надеждой в голосе произнесла я.
К вечеру Венечке стало легче. Циля всё это время была рядом: наблюдала, поила, согревала и, конечно, поддерживала меня. Когда же мальчик стал улыбаться и попросил есть, мы вместе так обрадовались этому, что дали Венечке целый пирожок...

Наши судьбы — судьбы двух женщин, что встретились в холодном мраке товарного вагона, в течение десяти лет будут переплетены. Мы вместе, изо всех сил поддерживая, иногда успокаивая друг друга, сможем выжить и вынести, немало горя на своих женских плечах. Такое было тогда время…