Надеждин

Друзья, прочитавшие эпилог к роману "ДОЛЯ", узнаю текст. Действительно, это не новое произведение, а трансформированный в рассказ один из вариантов концовки романа для участия в небольшом дружеском конкурсе осенних историй. Мне захотелось поделиться с вами тем, что получилось.


Ленинград, 1983 год
В то утро доктор Надеждин не предпринял никаких действий. Лишь оформил необходимые бумаги и, засунув руки в карманы своего докторского халата, чтобы никто не увидел, с какой силой он сжимал кулаки, молча наблюдал за работой санитаров. Проводил накрытую простыней каталку до самого лифта. Затем резко развернулся и, не торопясь, прошёл в свой кабинет.
«Огородный» сезон заканчивался, в отделение стали поступать пациенты-хроники, осень самое их время. Весь оставшийся день Надеждин провёл в обычных больничных хлопотах. Был не то чтобы угрюм или скучен, но, как выразился один из заступивших на дежурство коллег, «неконтактен». На шутки реагировал вяло, обращённый к нему вопрос мог оставить без ответа. С наступлением серых и мокрых сумерек подолгу стоял у окна. Бесконечные ленинградские дожди смыли несколько дней бабьего лета, по ошибке заскочившего в город в начале прошлой недели. Потоки воды по стеклу скрывали всё, что творилось на улице: и дома напротив, и редких прохожих, и теряющие листву деревья в больничном парке... Кто-то из вошедших в ординаторскую включил свет, в окне Антон Данилович увидел своё отражение. Высокий, чуть сутулый, ещё не старый мужчина с короткой, по-военному, стрижкой, в белом, широковатом для него халате поверх простой клетчатой рубашки. Лицо усталое, невыразительное...
Доктор вернулся за свой рабочий стол, внимательно изучил календарь и свои записи в журнале.

На следующий день Надеждин появился в больнице рано, ещё не было восьми часов, хотя день после дежурства полагался для отдыха, да и «тяжёлых» пациентов за ним сейчас не числилось. Не заходя в отделение, он прошёл сразу к главврачу и попросил подписать заявление на отпуск, с сегодняшнего дня, в виде исключения.
– Да что случилось-то, Антон Данилович? С чего вдруг такой порыв? Вы, знаю, давненько не отдыхали, и выглядите очень уставшим, – воскликнул главврач, – но так сразу? А больные? Или дома что? Вы скажите, если помощь нужна, мы незамедлительно...
– Спасибо, но единственная помощь, которая мне сейчас необходима, – это отпуск. Поверьте, это не блажь какая-то. Мне очень надо.
– Хорошо, хорошо, не волнуйтесь так. У всех у нас случаются истощения. Может, в санаторий недельки через две? Бархатный сезон уж завершается, народу не много будет. Я могу похлопотать!
– Не надо санатория. Просто отпуск, но с сегодняшнего дня. Для меня это жизненно важно.
– Хорошо, хорошо. Только давайте решим этот вопрос совместно с вашим непосредственным руководителем. Не годится через его голову. Женечка, – нажал главврач кнопку коммутатора, – пригласите, пожалуйста, ко мне завотделением доктора Трапова, если он на месте.
Доктор Трапов не возражал. Он знал, что ночью умер один из пациентов Надеждина, к которому бывший детдомовец из города Кирова так привязался, и за которым с такой  нежностью ухаживал, – старик с абсолютно изношенным сердцем. Понимал Трапов и то, что смерть любого пациента может спровоцировать у врача нервный срыв, и потому даже взял на себя переговоры с надменными дамами – кадровичкой и главным бухгалтером.
– Только не пойму я, Антон Данилович, почему вы сразу к главному-то пришли, меня минуя, – поинтересовался он с некоторой обидой, когда они покидали кабинет начальника. – Думали, что откажу?
– Нет, совсем не думал, Владимир Сергеевич, просто боялся вас не застать. Вы же на конференцию ехать должны были.
– Самсонову послал, устал я что-то от этих докладов. А ей, как начинающему функционеру, полезно будет. Ну, пойдёмте, пойдёмте. Может, вам в санаторий какой? Крым не обещаю, а на Рижское взморье – пожалуйста, могу поспособствовать...

Через час Антон Данилович, прихватив из шкафа в ординаторской старую дорожную сумку с надписью «СССР», получал у молоденького санитара пакет. В зашитом через край толстой суровой ниткой пакете хранились всё, в чём «тов. Иванов А. П., поступивший...»...
Санитар выдал вещи безропотно, доктор же! К тому же в журнале расписался своим полным именем, а не закорюку какую поставил. Отсутствие персонала более старшего возраста Надеждин посчитал большой удачей. Была бы тут какая-нибудь баба Зина, и придирчивых вопросов не избежать. Виданное ли дело, чтоб лечащий врач сам получал вещи за больного!
Вместе с парнишкой они вспороли пакет. Доктор аккуратно свернул и переложил в сумку вещи, в кармане пальто нащупал ключи и облегчённо вздохнул. Именно за ними он и пришёл.
Как ни странно, но ни этическая, ни юридическая сторона вопроса его не волновали. С сегодняшнего дня он в отпуске, значит, попадает под категорию «родственники и близкие». За всё время пребывания в больнице никто из родных не объявился, а ближе доктора Надеждина у пациента Иванова последние несколько дней точно никого не было.
Доктор поднялся из подвального помещения и остановился на крыльце больничного корпуса. Конец сентября, и, естественно, в Ленинграде опять идёт дождь. Застегнув плащ до самого подбородка и подняв воротник, Надеждин, помахивая потрескавшейся, но ещё яркой сумкой, вышел со двора больницы. От Литейного до Декабристов путь был не близкий, но Антон Данилович твёрдо решил, что пойдёт пешком.
Через полчаса он почувствовал, что его ботинки на тонкой подошве стали совсем мокрыми, но он упрямо шёл дальше, морщась, когда сырой холодный воздух забираться за шиворот.
К дому на Декабристов по указанному стариком номеру доктор подошёл уже основательно продрогшим и всё же решил, что правильнее будет сначала зайти в ЖЭК и представиться, чтобы потом, когда он войдёт в квартиру, его никто случайно не принял за вора.
Контора нашлась не сразу. Когда он всё же обнаружил искомую дверь и вошёл в тёплую, нагретую калорифером комнату, то скорее всего походил на нелепый персонаж из детектива, что читала солидная дама в облегающем чёрном свитере с ярко-рыжими волосами и короткой стрижкой. Переворачиваемую страницу она сопровождала конфетой и глотком чая из большой широкой чашки. Судя по количеству фантиков на столе, чтение продвигалось успешно и довольно продолжительное время. 
Понаблюдав за дамой, Надеждин постучал в уже открытую дверь. Дама неодобрительно его оглядела. Мокрый простенький плащ, поднятый воротник, прилизанный ёжик волос, без зонта, дурацкая, старая до неприличия сумка... Доктор представился и протянул свою визитку. Это произвело положительное впечатление. Антон Данилович мысленно поблагодарил завотделением, который после очередной международной конференции настоял, чтобы все они обзавелись этими модными картонками. Вот и пригодилась!
– Я к вам по очень деликатному делу, – проговорил доктор тихо и вежливо. Дама наклонила голову, изобразив на лице внимание. – Мой пациент, Иванов Алексей Петрович, перед кончиной передал мне ключи от своей квартиры с просьбой выполнить несколько личных поручений, – эту фразу доктор на разные лады проговаривал всю дорогу. Ему казалось, что такая причина необходимости войти в квартиру звучит более достойно.
Дама важно кивнула. Назвалась Татьяной Петровной. Согласилась, что последняя воля покойного – дело первостепенное. Никаких препятствий, как бухгалтер ЖЭКа, она не видит, и, скорее всего, начальник, товарищ Пронко Иван Федосьевич, тоже возражать не будет. Она завтра ему сообщит.
– Алексей Петрович ведь один проживал, – уточнил Надеждин. – Квартира теперь государству отойдёт?
– Проживал один, но прописаны двое. Ещё Анна Петровна Иванова.
– Сестра?
– Очень может быть.
– Так ей сколько же лет?!
– Не могу сказать. В платёжных документах возраст не указывается. А за квартиру товарищ Иванов платил всегда исправно и с опережением. На полгода вперёд.
– То есть, – уточнил Надеждин, – сейчас за квартиру уплачено до Нового года, там прописан человек. Значит, государству она не отойдёт?
– Совершенно верно, – подтвердила Татьяна Петровна, – до тех пор, пока второй прописанный не преставится и к нам официальное уведомление не придёт. Кстати, когда свидетельство к нам поступит? Мне же перерасчёт сделать нужно. Теперь в квартире только один человек числиться будет.
– На днях, – задумчиво ответил доктор, – Я-то со своей стороны ещё вчера все бумаги оформил. А скажите мне, пожалуйста, Татьяна Петровна, если эта самая сестра в квартире не объявляется, тогда как?
– А какая нам разница, появляется она или нет, если она прописана и за квартиру всё до копеечке плочено?
– Да, действительно, – пробормотал доктор, поклонился и вышел.

В квартире Надеждин почувствовал себя раскованно и свободно.
Он снял сырые ботинки и запихал в них вытащенные из почтового ящика газеты. Целая кипа набралась за несколько дней! Носки разложил на ледяной батарее под окном и усмехнулся: осень ленинградская, а отопительный сезон начинают как в Сочи. 
С удовольствием прошёлся босыми ногами по местами вытертому, но очень ласковому и тёплому ковру. Ноги согрелись мгновенно, хотя в комнате было более чем прохладно. «Наверное, это и есть тот самый, ширазский!» – подумал доктор. Спохватившись, он снял насквозь промокший плащ и кинул его на спинку одной из кроватей. Потом передумал, расправил и повесил на плечики в коридоре. Влажноватый пиджак разместил там же.
Пошёл на кухню, поставить чайник, всё-таки он прилично промёрз. Вне ковра, на полу ступни мгновенно застыли, и Антон Данилович без всякого стеснения полез в шкаф. Порылся немного. К своей радости, нашёл вполне приличную пару толстых шерстяных носков. Теперь по квартире можно было передвигаться без ограничений. Он вернулся на кухню, заварил чай прямо в чашке, сунул за щеку кусок сахара из початой пачки на столике и, грея руки о чашку, направился обратно в комнату, прихватив в коридоре свою яркую сумку.
Он разместился у окна, присев на низкий широкий подоконник, и, теперь уже внимательно, огляделся. Комната очень напоминала больничную палату – последнее пристанище Алексея Петровича. Маленькая и узкая.
Две простые железные кровати, заправленные по-военному. Ближе к двери огромный шкаф светлого дерева. Возле одной из кроватей простой крашеный табурет с тюбиком нитроглицерина и гранёным стаканом с присохшими ко дну чаинками. Обои истёрлись до цвета старой серой бумаги, лампочка в единственном плафоне под самым потолком давала приглушённый свет – слишком давно никто не стирал с плафона пыль.
За спинкой другой кровати, в углу возле шкафа – сразу и не заметишь! – к стене пристроена трость. Та самая, оставленная старку Иванову другом-кадетом.  Набалдашник в виде серебряного орла – настоящее произведение искусства.
Антон Данилович оставил чашку на подоконнике и взял трость в руки. Дерево тёмное, благородное. Не удержался и прошёлся по комнате туда-сюда, опираясь на трость. Ему понравилось. Длина рассчитана на высокого человека, голова орла удобно покоится в руке. Улыбнувшись, он вернул трость на место, взял чашку и пошёл инспектировать квартиру.
Окна квартирки выходили во внутренний дворик, и сейчас, в это время дня, свет из кухонного окна совсем не поступал, а сил лампы в «спальне» едва хватало до порога. Шагнул вглубь коридорной темноты. Дверь во вторую комнату обнаружилась тут же. Распахнул её на себя. Прямо у входа под руку попался венский, лёгкий на ощупь стул. Антон Данилович попеременно пошарил рукой с одной и другой стороны возле двери. Нажал на выключатель и замер.
Стены от пола до потолка заняты книжными шкафами. Они стояли как бы в два слоя. Первый ряд – у стены, стационарный. Шкафы второго ряда, внешние, можно было двигать влево и вправо по узкому рельсу. Пространство возле окна также занимали три высоких шкафа торцами к окну и двери, из-за чего свет из окна должен был еле поступать. Видимо, потому, из-за бесполезности, его занавесили плотной коричневой, местами выцветшей шторой.
 Надеждин с замирающим сердцем прошёлся вдоль полок. Книг с современными корешками почти не было, в основном старинные солидные кожаные переплёты. Две полки в одном из шкафов, на уровне глаз, заинтересовали доктора особо. Они были заняты толстыми и тонкими тетрадочками и маленькими книжечками в четверть листа, с синими и красными обложками. Доктор потянул на себя тоненькую тетрадку, крайнюю слева. Почти истлевшие листки. Осторожно раскрыл и прочитал:
«...работы было не много, я больше руководил, чем делал. Удивительно, как война и голод выдавили из людей элементарные знания. Получил «подряд» на следующий праздник, требуют подойти со всей ответственностью: первая годовщина революции. Обещают расплатиться талонами в рабочую столовую. На пошлые и безвкусные театрализованные акции, хуже чем балаганы, загоняют почти силком сотни опухших от голода людей. Для чего? Для кого? Они терпят под осенним дождём по полтора, два часа и получают булку из какой-то дряни, хлеба там не более шестой части. Многие едят прям тут, возле сколоченной мною сцены. Это чудовищно! Но пока это единственный способ не умереть с голоду. Спасибо Л. Д., без её протекции мы бы уж ноги протянули. Заходил вчера её , только что вернувшуюся в Питер, благодарить. Принёс воблу и кулёк чечевицы. При виде рыбы её чуть не вырвало. Блок к нам не вышел. Л. Д. очень беспокоится за мужа. Ему сильно нездоровится, а главное, из-за этой пакостной работы с протоколами он САМ мало пишет. Это очень его гнетёт. Чем помочь, мы так и не придумали. Я считаю, что им надо уезжать. Но это запретная тема...»
Антон Данилович посмотрел на часы, задумался и, приняв решение, положил дневники на стол. Протиснулся в коридор, не гася свет в «библиотеке». Нащупал выключатель в коридоре и под слабо светящей лампочкой стал быстро одеваться. Носки и ботинки были ещё очень влажны, но это было безразлично. Натянул плащ, вспомнив, присел перед сумкой и лихорадочно порылся. Вытащил часы, потрясающий «Голдсмит», положил пока на столешницу в коридоре. Часы требовали аккуратного, неторопливого отношения. У него ещё будет время.
Дождь так и не прекратился, и доктор порадовался, что прихватил с вешалки старый чёрный зонт. Магазин нашёлся в конце ободранного ветром бульварчика, на перекрёстке. Закупившись обычным мужским набором, Надеждин в соседней аптеке приобрёл аспирин, на всякий случай, и вьетнамскую мазь «Звёздочка».
Готовя незамысловатый ужин, он уже знал, что покидать эту квартиру в ближайшее время не будет. «По крайней мере, пока не разберусь с дневниками... Да, именно так! Пока не разберусь с дневниками!» Антон Данилович обрадовался, что смог ясно определить для себя цель и срок.

Переночевал он на второй кровати позаимствовав со спартанского ложа Алексея Петровича лишь одеяло. Пальто, пиджак и брюки старика он вытащил из сумки, уважительно расправил и повесил в шкаф.
Проснулся рано, от холода. Не тратя время на завтрак, поехал на съёмную квартиру, забрал свои составляющие немудрёный гардероб бюджетника вещи, настольную лампу, термос, два комплекта постельного белья, зубную щётку и бритву. В оставленной записке сообщил, что уезжает на месяц в отпуск.
Ботинки, пиджак и плащ были всё ещё неприятно влажными и сырой осенний ветер, гуляющий по набережной, редких прохожих не щадил. На обратном пути, «к себе», как определил Надеждин своё новое место жительства, купил коньяку, банку мёда и градусник.

Следующую неделю, самый конец сентября, Антон Данилович провёл так, как мечтал жить всю свою жизнь. Это он осознал уже на второй день. Много читал, гулял, на маленькой кухоньке готовил немудрёные блюда. В один из внезапных погожих дней поехал в Царское Село, взяв в попутчики томик Вольтера, трость и сумку «СССР». В ней разместились термос с кофе и толстые бутерброды с колбасой. Сочетание сумки и трости произвело неизгладимое впечатление на группу иностранцев, что топтались по мокрой, –  слабое сентябрьское солнце уже не могло просушить лужи, –  усыпанной листьями аллее, следуя за охрипшим гидом. Антон Данилович гулял теперь только с тростью и так свыкся, что начал прихрамывать, если выходил в магазин без неё.
Возвращаясь в Ленинград, на станции купил у пугливой торговки свитер с горлом, кипельно-белый, хорошей вязки, и широкий толстый шарф. Уже в электричке осознал, к чему он совершил такую покупку, и сразу, не откладывая, из телефонной будки возле вокзала позвонил заведующему отделением. Постарался запомнить координаты санатория, куда на следующей неделе его пообещали устроить.
На Балтике начинался «мёртвый сезон».
В пятницу, он ещё раз посетил ЖЭК, надеясь застать начальника, товарища Пронко, и не ошибся. Иван Федосьевич принял его без всяких церемоний, как давнего знакомого. Видно, Татьяна Петровна расстаралась. Доктор из Мариинской на дороге не валяется!
 Огненно-рыжая любительница детективов и конфет вовсю строила ему глазки. В этот раз посетитель показался ей очень импозантным мужчиной: тёмный, красиво распахнутый плащ не скрывал эффектной вязки свитер, дорогая трость, чуть отросшие, сияющие перламутром светлые волосы с лёгкой сединой на висках – настоящий Арчи Гудвин[Персонаж детективных романов американского писателя Рекса Стаута.], ну, слегка в летах... Впечатление немного портили дешёвые ботинки, но, впрочем, когда это мужчины могли сами достать что-нибудь приличное из обуви?..
Антон Данилович ещё раз, с подходящими к случаю подробностями, рассказал начальнику жилищной конторы о своей «обязанности душеприказчика» – необходимости составить каталог библиотеки товарища Иванова и разобрать его дневники. Поэтому какое-то время будет пребывать в квартире Алексея Петровича, скорее всего до зимы. Предупредил, что для уточнения некоторых сведений на пару недель съездит в Латвию. Вот, пожалуйста, на обороте своей визитки он указал телефон санатория, где остановится, мало ли что! Обещался привезти конфет с ликёром и рижский бальзам.
Пронко, прижав руку к сердцу, ответственно заявил, что лично последит за квартирой.

Балтика встретила на удивление ясной, совсем не осенней погодой – почему-то он полагал, что ожидает его тот же ленинградский дождь, – и неистовым ветром. И свитер, и шарф оказались более чем кстати. Съездив, для приличия, с экскурсией в Ригу (достопримечательности же!) и записавшись на массаж, Надеждин стал искать способы добраться в Гайнаш, о котором так много рассказывал пациент Иванов. Это оказалось не просто. Место удалённое, можно сказать, захолустье. Да и называется совсем по-другому – Айнажи! Почему изменилось название, никто не знал, а доктору думалось, что эти два слова имеют совсем разное значение.
Повезло в воскресенье. Метрдотель ресторана, куда Надеждин захаживал по вечерам, после скудного санаторного ужина, косясь на пристроенную к столу дорогущую антикварную трость, сообщил, что знакомый одного его знакомого собирается ехать в «ваше местечко». Только вставать надо рано. В полшестого утра заедет.
В Гайнаше Антон Данилович провёл полдня, не очень представляя, чем себя занять, пока «знакомый знакомого» не собрался обратно, закончив свои дела. Всю дорогу в Ригу водитель Илмар допытывался – зачем же надо было ехать так далеко и платить за это целый червонец, если только прошёлся два раза по единственной улице и посидел на берегу на мокром песке, любуясь тёмным по-осеннему бурлящим морем ?
Надеждин не знал ответа на этот вопрос. Что он ожидал от этой поездки? Может быть, все дело в другом времени? В другом измерении? А что ожидают экскурсанты, разглядывая дом, в котором жила когда-то знаменитость?
До конца курортного срока доктор честно соблюдал санаторный режим, посещая все предписанные процедуры. В предпоследний день он съездил в Ригу и поменял билет – вместо Ленинграда решил ехать в Москву. Оставалось ещё несколько дней отпуска, а в Киров проще добираться из столицы.
Надо посмотреть, что это такое – опавшие яблочные сады в Вятке...