Смерть, как это обременительно!

Сверкающие декорации ночного города умопомрачительной красоты, холодного расчёта и безразличия. Среди тысячи мерцающих огней, счастливых лиц, дорогих машин, неудержимого веселья, богатых мужчин и готовых на всё женщин просвечивается пустое бессмысленное существование. Деньги, как источник непрерывного круглосуточного счастья, развлечения, азарт, кураж, эйфория, ночные клубы, рестораны, сверкающие витрины брендовых магазинов, острота чувств, эмоций и ощущений. Фортуна и молодость проездом, после звонкой, шикарной, беззаботной жизни судьба всегда приносит длинный счёт, остается только его оплатить.
Как оплатить, чем платить, каким образом платить? Одышка, гипертония, артрит, сутулая сгорбленная старость, активно питающаяся непреходящими депрессиями, страхами и хроническими болезнями, остров безнадежности, со всех сторон окруженный обречённостью и смертью.
Я уже не на сцене, снял маску, парик, истрёпанный костюм, с галерки смотрю, как мои роли исполняют другие, находчивые, инициативные и темпераментные актёры. Я не свободен от прошлого, из извилистых лабиринтов памяти всплывают, словно потонувшие корабли, события прошедших дней, полузатопленные островки так и не обнаруженного мною счастья, размытые видения пережитых разочарований. Вся моя жизнь проносится перед глазами, как чёрно-белый короткометражный фильм, теснясь, перепрыгивая и обгоняя друг друга, мелькают картинки, фрагменты, лица, взгляды, встречи, эпизоды, фотовспышки, скоротечные влюбленности, образы, события, недосказанные слова, недописанные стихи, одно цепляется за другое, как маховики, оси, шестерёнки во вращающемся колесе. Остаются только грусть несбывшихся надежд да ностальгия об утраченном прошлом.
Между юностью и старостью, между уверенностью в завтрашнем дне и отчаянием, между жизнью и смертью лежит хрупкая зыбкая грань, в какой-то момент она неизбежно надрывается, стирается, крошится и рвётся, и то, что вчера было звонкой нетерпеливой молодостью, уже сегодня трансформируется в безнадежную испуганную старость, а то, что вчера было радостной беззаботной жизнью, уже сегодня трансформируется в безысходность и страх.
Ещё вчера ты радуешься солнцу, небу, звёздам, проплывающим в бесконечной синеве облакам,
слушаешь мелодию ветра и маленькие сокровенные секреты щебечущих птах,
плескаешься в ленивой реке времени, срываешь цветы первой юношеской любви,
бежишь босиком по утренней росе среди садов, лугов, лесов, ромашковых полей, наполненный кричащим нетерпеливым счастьем,
поёшь, кричишь, танцуешь, хватаешь руками капли тёплого весеннего дождя, играешь с солнечными бликами, весело прыгающими по макушкам улыбающихся сосен,
а уже сегодня задыхаешься, жадно хватаешь ртом воздух, сердце твоё останавливается, глаза наливаются свинцовыми тенями, остывает тело, ты падаешь на землю, устремив пустые остекленевшие глазницы в бездонные небеса, и даже твоя собственная тень предательски покидает тебя. Сознание твоё уносится в неисчерпаемую реку забвения, которая впадает в безмолвное море смерти.
Смерть не привередлива и умеет сосредоточенно и терпеливо ждать, смена декораций привычной, доступной ощущаемой нами реальности на другую, совсем противоположную, которая ещё не проявлена, но стоит на пороге нашего дома, раздражённо скребётся в дверь и хладнокровно ждёт своего часа, чтоб уже завтра войти без спроса и заполнить собою всё твое жизненное пространство.

«Шримад-Бхагаватам», книга 4, глава 12
Всевышний устроил мир таким образом, что рожденный во плоти непременно умрет.
Сам Господь в облике времени дает нам жизнь и отбирает ее в должный срок.
В иллюзии мы отождествляем себя с бренной плотью, всякий, кто мыслит себя прахом, вынужден будет умереть, чтобы потом опять восстать из праха.
Кто попал в сети самообмана, тому не разорвать порочного круга бесчисленных перерождений.
Все мы равны перед Всевышним, Он наше последнее прибежище, Он всё, что у нас есть, всё прочее лишь разукрашенное наваждение.
Вручи себя Всевышнему, Он один способен избавить тебя от видимости смерти.
Окружающий мир — наваждение, очнуться от которого есть дело всякого человека.
Время и пространство — сотворенный Всевышним обман, в который погружаются живые существа.

Да, жизнь и смерть неразделимы, как дождь и осень, как день и ночь, как чёрные и белые клавиши на фортепиано, как вдох и выдох, как клетки на шахматной доске, как выстрел и испуганная мишень, как пуля и пробитое ею сердце.
Всё, что я имею сейчас, что крепко держу в своих руках, что считаю своей непосредственной собственностью, уже через мгновение будет размолото, расплющено, стёрто и унесено непреодолимым временным потоком.
Я оказался в мире распадающихся конструкций, разлетающихся модификаций, рассыпающихся форм, мои друзья, знакомые, родные постепенно вянут, скрючиваются, скукоживаются, страдают хроническими болезнями и, поочередно одеваясь в праздничные деревянные гробы, исчезают с поверхности земли.
Время сглаживает всё, кроме морщин, страхов, утрат и хронических болезней, почему именно в тот момент, когда я почти добираюсь до своего счастья, оно приставляет к моему горлу нож?
Маятник раскачивается между жизнью и смертью, родился — умер, опять родился и опять умер, судьба ничего не даёт в вечную собственность, когда-то, а может быть очень скоро, придётся расстаться с тем, к чему я привязан.
Накинув на плечи грусть, уныние, меланхолию и печаль, простуженная осень незаметно вступает на порог моей жизни. Время слепыми глазами заглядывает в моё лицо, что ждёт меня впереди, за следующим поворотом?
Замёрзшими руками открываю ещё одну страницу своей судьбы, может быть, самую последнюю. Размытые следы времени за спиной, дни и ночи исчезают в прошлом, мимо бежит чужая история, яркая, быстрая, стремительная, удачливая, смеющаяся, набирающая силы. Слёзы убежавшей жизни на ресницах октября, солнце отступило на шаг назад, всхлипывают под мягкими подошвами растерянные листья, охваченные испугом хрупкие кусочки ослабевшего золота. Моё усталое сердце — это облетелый задыхающийся сад, утонувший в осени, время стекает по моим рукам вместе с каплями холодного дождя, разбитые осколки зеркала надежды в конце пути, из которых на меня смотрят безжалостные глаза вечности.
Я прячусь от сгущающихся теней старости, безрадостная художница осень, взяв в руки кисти, краски и холст, раскрашивает природу в яркие пёстрые всполохи цветов и оттенков.

«Шримад-Бхагаватам», книга 6, глава 5
Время, молниеносное в своём беге, разит как острие вражеского клинка. Неудержимое и непостижимое, оно отсекает от нас все, к чему мы привязаны. Не зависящее от воли смертных, оно перемалывает в своих жерновах предметы, движущиеся и неподвижные.

Я сброшен судьбой на обочину дороги, мир безразлично перешагивает через меня и тяжелой поступью движется дальше. Последний акт существования, на сцене роются могилы, устанавливаются кресты и надгробные камни, воздвигаются величественные гранитные монументы, шоу не прерывается ни на один миг, разукрашенный маскарад из чужих равнодушных лиц, багровое солнце сокрушённо падает за горизонт. Конец игры принадлежит только мёртвым, поверженные герои терпеливы, непривередливы и не подают апелляций, истец становится ответчиком.
Да, именно так, крохотные бессмертные песчинки кружатся, носимые ветром собственного самодовольства и самомнения, сталкиваются, флиртуют, влюбляются в друг друга, перешёптываются между собой, перетекают из одного обозначенного коллектора часов вечности в другой и разлетаются в разные стороны, чтобы не встретиться уже никогда.
Следующая серия, перепрограммирование, синхронизация, конструирование непосредственного объекта, вспышка, рождение, я снова в игре.

«Шримад-Бхагаватам», книга, 7, глава 7
В безумии своём мы дорожим телом, как орудием всяческих удовольствий, бережём, леем его и облачаем в богатые одежды. Мы любуемся им и украшаем, чтобы привлечь других, не подозревая, что это тело чужое нам. Покуда дышит, оно превращается в испражнения, а перестав дышать, становится прахом.
От начала и до конца наше тело — пища и испражнения червей.
Если тело лишь горстка земли, то во сто крат ничтожно все то, что приобретается ради него. Что проку тратить душевные силы для поддержания жизни в сплетении мертвой плоти?
Если само тело обречено обратиться в прах, то чего стоит всё, что связано с ним узами взаимоотношений: домочадцы, имущество, наследство и наследники, слуги и сородичи, подданные и соратники, домашние животные. Все они наваждения в вечности, промелькнут и исчезнут, не оставив и следа.

Тишина раздавила ночь, растворилась среди теней, мутный лик надежды за стеклом времени, тихо падают в вечность минуты, кружатся листья в прощальном запоздалом танце, бездомный ветер слоняется без всякого дела по верхушкам деревьев. Ничего не видно и не слышно, только капли дождя, нетерпеливо перебивая друг друга, барабанят по стеклу. 

«Шримад-Бхагаватам», книга 10, часть 1, главы 1–4
Не проливайте слез по своим ушедшим чадам, судьба все равно когда-нибудь бы разлучила вас, так стоит ли печалиться о неизбежном.
Тела наши восстают из праха, словно горшки из глины, во прахе им суждено сгинуть, но дух наш, что пространство в горшке, пребудет вечно и неизменно.
Что проку беспокоиться о черепках, кои не касаются содержимого!
Кто не ведает различия между собою и своей телесною оболочкой, тот тяжело переносит разлуку с родичами и родным домом, а потому до самых последних дней жизни душа его не знает покоя.
Кто не способен отличить себя от своей плоти, тому не вырваться из круга перерождений!

Женщины с многокилометровым пробегом по жизни, которым уже много за пятьдесят, усталые, измученные, запуганные, загнанные судьбой.
Они уже давно развелись или похоронили своих нелюбимых мужей и как-то привыкли к своим страданиям, злоключениям, безысходностям, одиночествам и несчастьям. Жизнь незаметно прошла в бессмысленной коммунальной суете, работе, ожиданиях, семейных скандалах, домашних хлопотах, и они вспоминают всё, что когда-то потеряли, надуманные островки размытого счастья, которого у них никогда не было.
А что теперь?
А теперь они безрадостно и неубедительно, но всё же живут, ни на что не надеясь, ещё работают, заботятся о взрослых детях и непослушных внуках и как-то неумело пытаются сделать счастливыми своих отпрысков, хотя сами никогда не были счастливы. Пройдёт ещё каких-нибудь десять-двадцать малоутешительных лет, и они, если будут ещё живы, будут тихонечко сидеть у своих подъездов и почти неслышно разговаривать друг с другом ни о чём. Может-быть, кто-нибудь из них начнет ходить в близлежащую церковь, нет, нет, не из-за веры в Бога, а из-за того, что идти более некуда, а подружки по лавочке у подъезда умирают одна за другой.
Как много тех, кого я больше не увижу!

«Шримад-Бхагаватам», книга 5, глава 13
Охотник видит, как беспощадная смерть забирает его отца с матерью, но, получив этот бесценный опыт скоротечности бытия, не делится им со своими детьми, но, напротив, призывает их лучше обустроиться в заколдованном лесу наслаждений.

«Шримад-Бхагаватам», книга 2, глава 3
С каждым восходом и закатом солнца близится наш последний час.
Колесо времени неудержимо, лишь внемлющий слову Бога и слову о Боге способен остановить неумолимый ход времени.

Смертная казнь это так обременительно, не гуманно и непрактично: виселица, расстрел, электрический стул, гильотина, кровь на помосте, впечатлительный и сентиментальный палач, который не спит по ночам, и от трупов нужно как-то избавляться.
У тебя будут самые лучшие цветы, новый строгий костюм и дубовый лакированный гроб. В первое время они будут часто приходить к тебе на могилу и плакать, затем приходить будут всё реже и реже. Извини, друг, ты умер, и пусть мёртвое останется среди мёртвых, а они, живые, ещё продолжают жить.