Реинкарнатор 11 последняя

Глава одиннадцатая. Утро


Сначала Мартин услышал птицу.

Попытался определить вид, расстояние до окна, направление ветра.

Ничего не получилось.

Птица просто пела.

Он открыл глаза.

Над ним был белый потолок. Не заводской: без металлических направляющих и аварийных указателей. У окна стоял стул, на спинке висела жёлтая куртка.

Мартин попробовал сесть.

Тело не послушалось.

Не отказало, не выдало сообщение о неисправности — просто оказалось слишком слабым.

Он лежал, пока в комнату не вошла Лена.

Она увидела его открытые глаза и остановилась с подносом в руках.

— Как тебя зовут? — спросила тихо.

Вопрос не был медицинской формальностью.

Мартин понял это и постарался ответить сразу.

— Мартин.

Она ждала.

Он посмотрел на жёлтую куртку.

— Я должен вернуть рисунки.

Лена поставила поднос на пол. Опустилась на стул и закрыла лицо ладонями.

Ева пришла через час.

Девочка остановилась в дверях, как тогда у булочной. Но теперь не спрашивала, отец ли он.

— Вы помните холодильник?

Мартин улыбнулся.

— Вместо живота.

Ева подошла к кровати.

— Значит, вы.

Он протянул руку. Она обняла его осторожно, следя, чтобы не надавить на грудь.

Потом села на стул и достала оба рисунка.

— Я их сама забрала. У вас карман порвался.

Мартин долго смотрел на бумагу. Он узнавал дом, солнце, кита. Помнил, где стояла девочка, когда отдавала каждый лист. Но больше не мог воспроизвести точное число складок и оттенков карандаша.

Это было страшно.

Ева заметила.

— Что?

— Кажется, я многое забыл.

Она подумала.

— Если про нас, я напомню.

Они находились в независимой клинике.

На переводе настояли наблюдавшие за процедурой врачи. Запись попытки остановить установку сохранилась вместе с журналами испытаний и показаниями Вейса.

События на заводе не исчезли из новостей через сутки.

Слишком много людей теперь могли задавать вопросы. Семьи участников старых опытов узнали имена. Несколько бывших сотрудников заговорили. Адвокаты потребовали материалы, которые компания прежде называла техническим браком.

Келлер перестал отвечать на звонки лично.

Это ещё не означало победы.

На экране телевизора его представитель говорил о недостоверной интерпретации исследований. Мартин посмотрел несколько минут, потом попросил выключить.

Ему предстояло научиться вставать с кровати.

Пробуждение
Пробуждение
Ходить оказалось трудно.

Прежде он рассчитывал движение и выполнял его. Теперь приходилось пробовать, терять равновесие, сердиться и начинать снова.

Однажды он уронил стакан.

Вода разлилась по полу, стакан покатился под шкаф.

Мартин стоял, опираясь на ходунки, и смотрел на лужу.

Лена вошла с полотенцем.

— Ничего страшного.

— Я не смог удержать.

— Сегодня. Завтра попробуем ещё.

Ему захотелось объяснить, что раньше он мог одновременно управлять тысячами механизмов. Но Лена и так это знала.

Он сел.

— Можно другой стакан?

Она принесла пластмассовый, с двумя ручками.

Он посмотрел на него и впервые рассмеялся без перебоев в дыхании.

Вейс пришёл с новыми очками.

На переносице ещё оставался след старых. Он рассказал, что началось расследование, и предупредил, что сам тоже будет давать показания — не только как свидетель.

— Вы боитесь? — спросил Мартин.

— Очень.

— Могли уехать.

Доктор посмотрел на него.

— Я уже несколько лет пытался уехать, оставаясь на месте. Не помогло.

Он оставил медицинские записи и небольшую коробку. Внутри лежали последние детали Р-731: потемневший служебный индикатор и металлический палец.

Мартин взял палец в ладонь.

Тяжёлый, прохладный.

Когда-то таких было двенадцать.

— Остальное разобрали с вашего согласия во время подготовки, — сказал Вейс. — Это я сохранил.

Мартин положил детали обратно.

— Спасибо.

По вечерам к нему иногда возвращались чужие воспоминания.

Запах кухни Крамеров. Вертушка. Ручка окна, которую следовало починить. Но никто больше не перехватывал движение рук и не требовал голоса.

Мартин не знал, где кончается полученная память и начинается его собственная. Некоторые вещи постепенно становились похожи на истории, много раз рассказанные близким человеком. Другие оставались острыми, словно случились вчера.

Лена спросила однажды, слышит ли он Ноя.

— Нет.

Она кивнула.

Помолчав, сказала:

— Я вернула его фотографии.

— Домой?

— Сестре. Пока мы живём у неё. Ева выбирала рамки.

На следующей неделе она принесла альбом. Они смотрели его втроём. Ева задавала много вопросов, сердилась на взрослых за молчание, потом снова спрашивала.

Никто не убирал альбом, когда ей становилось грустно.

Утро дома
Утро дома
С документами пришлось разбираться долго.

Его не могли записать вернувшимся Крамером: сам Мартин возражал против этого. Бумаги на имя Дэниела Рида признали недействительными. Несколько месяцев вместо обычного удостоверения он носил временное свидетельство, которое приходилось объяснять всякий раз заново.

Позднее ему позволили зарегистрировать выбранное имя.

Мартин Рид.

Подписывался он медленно. Почерк уже не совпадал с подписью Крамера и не был безупречным шрифтом машины.

В первой букве появлялась лишняя петля.

Он не стал её исправлять.

Лена не называла его мужем.

Иногда по привычке начинала фразу, предназначенную другому человеку, и останавливалась. Мартин видел, как ей трудно, и старался не помогать словами, которых от него ждали.

Они заново узнавали друг друга.

Он обнаружил, что она не любит сладкий чай. Она — что он не выносит полной темноты и оставляет на ночь приоткрытой дверь.

Однажды Лена предложила пройтись после ужина.

Без Евы, без доктора, без разговора о процедурах.

Мартин согласился.

На обратном пути она взяла его под руку, потому что он устал. Потом он отдохнул, но руку она не убрала.

Этого вечера никто из них не пытался назвать.

Весной они сняли небольшой дом.

Не у озера и не за высоким забором. Обычный дом на улице, где по утрам выносили мусор, спорили из-за парковки и звали детей завтракать.

Мартин понемногу работал: помогал независимой исследовательской группе проверять системы управления медицинской техникой. Сложные расчёты теперь занимали у него часы. Он делал ошибки, проверял их и иногда обращался за помощью.

Первую оплату потратил на большой стол.

Чтобы помещались его бумаги, Ленины книги и рисунки Евы.

Однажды после обеда он сел на диван возле окна. Хотел только отдохнуть. Положил рядом книгу и незаметно уснул.

Не подключил питание. Не оставил сторожевой процесс. Не проверил, кто сможет разбудить его в случае опасности.

Просто уснул.

Проснувшись, он увидел Еву.

Она сидела в кресле, поджав ноги. На коленях лежала папка с рисунками.

Из кухни доносился голос Лены: она разговаривала с сестрой и время от времени смеялась.

— Я долго спал? — спросил Мартин.

— Не очень.

За окном уже изменился свет.

Он посмотрел на девочку.

— Ты всё это время здесь?

Она пожала плечами.

Мартин хотел сказать, что за ним больше не нужно следить. Но вспомнил записку в кемпинге, двадцать три минуты вместо двадцати, жёлтую куртку в пустом гостиничном номере.

На коленях Евы лежали дом с солнцем и кит над пустыней. Рядом появился третий лист: стол, открытое окно, трое людей.

— Я вернулся, — сказал он.

Ева посмотрела на него, словно проверяя, проснулся ли он окончательно.

Потом закрыла папку.

— Вижу. Пойдёмте. Мама уже хлеб нарезала.

Совместно с Ильей Игоревичем Разумовым