-----------------------
АД–МИР–АЦИЯ
Почему-то над данным моим очерком со стихами появилось удивительное предостережение: «Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность!»
Вряд ли кто-либо будет оспаривать такое предостережение. Удивляет другое: с какой стати оно появилось именно над этим моим очерком со стихами?! Разве в нём имеются призывы или намёки к тому, против чего предостерегает сия адмирация?!
-----------------------
ЭПИГРАФ
https://www.anekdot.ru/id/1481924/
«И самое важное! Если вы никогда не читали книгу для собственного удовольствия, вам здесь не место. Идите!»
Джонни Депп в роли Ричарда Брауна, профессора английского языка в колледже Новой Англии (11-я минута 51-я секунда от начала кинофильма «Во всё тяжкое» (Ричард прощается) 2018 The Professor)
-----------------------
ПРЕДИСЛОВИЕ: «ОСЕНЬ ПОДСЧЁТА ЦЫПЛЯТ»
У любого человека по ходу его «дел неотложных» невольно, с повторяющейся периодической частотой, появляются моменты перерыва в такой «суете сует», которую обычно называют словом «жизнь». Это значит, что в вашем «ратном» труде олигарха достигнуты все мыслимые и немыслимые успехи, а личная жизнь переполнена наиогромнейшим счастьем.
И вот вы … заслуженно валяетесь «тюленем» на мальдивских пляжах уже битую неделю–другую.
За прошедшие десятилетия вашего «ратного» труда «во имя блага народа», т.е. своего кошелька, вам уже изрядно поднадоели, даже с регулярной периодичностью вами же и заменяемые, длинноногие пышногрудые блондинки–секретутки. Ведь «дресс–код олигарха» не позволяет вам открыто взять к себе на службу нормальную секретаршу. Ту самую «несбыточную мечту» любого нормального бизнесмена, которая, как по внешности, так и по поведению, вам могла бы на вашей круглосуточной работе заменять вашу маму, которая только одним своим присутствием возле вас способствовала бы истинному снятию вашего хронического стресса. Но «дресс–код олигарха» — есть «дресс–код олигарха», а посему приходиться себя мучить и терпеть.
И вот вы …, вдали от всей этой бестолковой нескончаемой беспрерывной «деловой суеты–сует», уединились «тюленем» на одном из нескольких сверхэлитарных островов планеты, и размышляете о самом главном — сколько же ещё осталось на Этом Свете гадёнышей, которые хотят вас «заменить» во благо «народов», но теперь уже всей планеты, т.е. их личного кармана в планетарном масштабе, и во благо самой «планеты в целом», т.е. их личных владений планетарного масштаба.
В такие «блаженные» мгновения, о которых нельзя думать свысока, иначе они превратятся в пули и со свистом застрянут в ваших висках, у каждого «ветерана жизни» нередко возникает желание отвлечься ... от наблюдения за своими затаившимися снайперами, а также иной вами купленной подобной нечисти, ... и что-либо «пытычать» (почитать).
Но что именно? Ведь всё, что когда-то хотелось прочесть, давно «осилено от корки до корки», а то, чего не хотелось «пытычать», уже никогда не захочется даже открыть и полистать.
Литературно–художественные образы, а также всевозможные приёмы образных выражений утомили своими «шарадами». Политические интриги давным–давно «сидят в почках». Мемуары чьей-то жизни настолько «заманчивы», насколько здравомыслящему человеку «интересно» копошиться в чужом белье, которое ещё к тому же и грязное, и вонючее.
А о чём думалось об этой странной жизни другим людям? Неужели так, как я, не думал никто и никогда? А может всё же кто-то думал так, как думалось и мне тоже? А насколько и в чём кто-нибудь опередил меня, или наоборот, отстал от меня, в понимании этой удивительной, но такой непонятной жизни? А можно ли познать эту непознаваемую жизнь, делясь её «секретами» с другими людьми?
Если вас начали одолевать такие терзания, значит для вас настал момент, точнее, пришла пора «осени» для подведения итогов, эдакого «подсчёта цыплят». Ведь осенняя муха больнее кусает, потому-то и цыплят по осени считают, ибо дело без конца, что кобыла без хвоста, а добрый конец – всему делу венец. Поэтому не верь началу, а верь концу, поскольку начать – не то, что кончить: зачать легко, а родить трудно. Так что, не дочитав сказки, не кидай указки!
Для большинства людей такие «итоги» являются пока ещё не подведением жирной черты ко всей своей временной жизни. Для них это всего лишь взгляд на какой-то её один этап.
Однако такой предварительный итог позволит на следующем её этапе совершать ошибки не так легкомысленно и не так глупо, как это происходит у всех тех «исследователей», которые не учитывают опыт других «практикантов» из лаборатории под названием «Жизнь».
Именно для такого обмена мнениями и предназначены данные «произведения».
В них нет:
– твёрдых неукоснительных «военных команд» по принципу «делай – „Раз“, делай – „Два“, а не то!»;
– «шарад» в виде художественных «образов», а также «троп и фигур» речи–слова–мысли;
– описания дворцовых переворотов, придворных интриг и шпионских хитростей;
– «дефективных» (детективных) «погонь» службистов «правосудия» за «авторитетами» истины;
– сплетен о чьей-то личной «ценной–бесценной» жизни;
– философских, архитектурных, краеведческих, иных околонаучных, и даже научных «лекций».
В них есть только одно:
– поделиться впечатлением о нашей общечеловеческой временной жизни на этой планете.
Итак, «произведение» семьдесят первое:
-----------------------
УТЕШИТЕЛИ
Просветительский очерк со стихами
в сатирическом стиле с элементами сарказма,
или издевательство над издевателями как экспроприация экспроприаторов,
то бишь ответочка для восстановления равновесия на весах справедливости.
-----------------------
СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ
ОЛИМПИАДА–80
МЕЧЕНЫЙ ГОРБАЧ
ЕЛЕЙНЫЙ ПРОПОЙЦА
РЕЛИГИЯ
КАШПИРОВСКИЙ
ЧУМАК
ЯКУБОВИЧ
ВИДЕОМАГНИТОФОН
ДРОН
ШВАРЦЕНЕГГЕРЫ
ПОСЛЕСЛОВИЕ
-----------------------
ПРЕДИСЛОВИЕ
Когда зверь начинает бояться, тогда он начинает искать потайную берлогу–нору–уголок, или же, если спрятаться уже нет возможности, начинает атаковать. Причём, первым! Именно так поступают крысы, загнанные в угол.
Когда же человек начинает бояться, тогда он начинает искать успокоителя–утешителя. Им может быть либо другой человек, который разрешает поплакаться в его жилетку, либо некий текст в виде книги или газетно–журнальной статьи, либо некий алкогольный напиток, служащий в данном случае «порталом», позволяющим хоть на небольшое время оказаться «в другой реальности».
Данное произведение посвящено тем «утешителям», которые «верой и правдой» служили Советскому человеку на рубеже конца двадцатого – начала двадцать первого веков.
-----------------------
ОЛИМПИАДА–80
Страх «вводный»: 25 декабря 1979 года – ввод в Афганистан ограниченного контингента Советских войск под видом «интернационального долга по оказанию помощи братскому свободолюбивому народу Афганистана».
Триста миллионов советских граждан, впервые после окончания Великой Отечественной Войны, испугались по-настоящему! Их сыновей погнали на настоящую насильственную смерть ради призрачного «интернационального долга» пред теми, у кого никто из советских граждан ничего и никогда не одалживал.
Родителям начали присылать цинковые гробы с надписью «Груз „Двести“».
19 июля 1980 года – «выход в Свет» первого «утешителя» трёхсот миллионов не на шутку испугавшихся Советских граждан: «Олимпиада–80».
Старт даёт Москва,
Старт даёт Москва,
Старт даёт Москва,
Зовёт на старт наша Москва!
Самое мирное
Сраженье — спортивное.
Нет крепче оружья,
Чем верная дружба.
Всё будет отдано
Для радости Родины,
И крылья отваги
Окрепнут в атаке.
Старт даёт Москва,
Старт даёт Москва,
Старт даёт Москва,
Зовёт на старт наша Москва!
Самое мирное
Сраженье — спортивное.
Всё громче аккорды
Высоких рекордов.
Честно и молодо
Спортивное золото.
Плывут над планетой
Фанфары победы...
Старт даёт Москва,
Старт даёт Москва,
Старт даёт Москва,
Зовёт на старт наша Москва!
Автор текста песни «Старт даёт Москва»: Николай Добронравов
-----------------------
МЕЧЕНЫЙ ГОРБАЧ
Страх «накопительный»: череда смертей.
Первая смерть, самая грустная. 10 ноября 1982 года триста миллионов советских граждан не на шутку, а всерьёз испугались смерти дорогого Леонида Ильича Брежнева, ставшего для всего Советского народа по-настоящему «Дорогим» во всех лучших смыслах этого слова.
Затем, на довесок, слегка попугали смерти следующих друг за другом, с интервалом примерно в один год, правителей под псевдонимом «годкИ».
Вначале, 9 февраля 1984 года, смерть Юрия Владимировича Андропова, попытавшегося бороться с «бюрократизмом и разгильдяйством – главными врагами нашей великой страны, и, конечно же, нашего автопробега».
Затем, 10 марта 1985 года, смерть Константина Устиновича Черненко, попытавшегося вернуть брежневский стиль спокойного, размеренного и уверенного развития во всех наилучших смыслах «Величайшей Державы мира сего» (http://proza.ru/2025/07/06/1534).
11 марта 1985 года — появление на экранах всесоюзного центрального телевидения следующего «утешителя» трёхсот миллионов испугавшихся Советских граждан: «младо–гвардеец» — Михаил Сергеевич Горбачёв по мною выдуманной для него кличке – «меченый горбач».
Кровавая отметина на лбу его башки, как на «глобусе», напоминает карту СССР, повёрнутого Камчаткой с Курильской грядой на правый «бок» и вниз, туда, где Японью воняет, подставив при этом свою голову, через Северный полюс, к темечку как бы «гегемона всея планеты» — Северо–Американским Штатам — реальному хозяину (не)нашего «младо–гвардейца», эдакого их «Штирлица», таковского их «засланного казачка».
Эта кровавая отметина — несмываемый и вечный символ сущностного наигадчайшего деяния сего «меченого горбача» во благо его «серых кардиналов планеты» по воровству из-под нашего носа нашей Величайшей Родины: Союза Советских Социалистических Республик, в котором было построено и плавно развивалось самое справедливое общество за всю историю человечества.
На лбу — кровавым росчерком заката,
Сырой земли разлом и синий шрам.
Он вышел к нам из сумерек, как клятва,
Что стала вверенная палачам.
Смотри: Камчатка, куцые хребты,
Повёрнуты набок, сдавлены, как плечи.
Так распадались прежние черты,
В немых ночах предутренней предтечи.
Он гладил край карты, шепча условный код,
Покуда крали дом, и хлеб, и имя.
О, этот «меченый» — предвестник непогод,
Что стал слугой теней, что правили чужие.
Сквозь пальцы — сон о правде, тишина…
Разграблена твердыня до последней крохи.
Осталась лишь отметина видна,
Как приговор на сломе злой эпохи.
Ни тени жалости. Ни жеста оправдания.
Лишь пепел по щекам нестройным льдом.
Мы вслушивались в ритм его дыхания,
Пока у нас крали наш отчий дом.
Был полдень душен. В кабинетах — шёпот,
Тягучий яд, расплавленный свинец.
Он повернул карту — нелепый опыт! —
Где север с югом встретил свой конец.
Я помню этот зал. Деревья гнулись,
Чернее смоли, у подножья стен.
Мы в той истории, как мы, захлебнулись,
Не чувствуя развязки и измен.
Он был лишь тенью. Чёрною печалью.
Метка — как штемпель на чужой судьбе.
И поезд наш скрежещет над вуалью,
Крича: «Верни, что отнял ты себе!»
Теперь — лишь холод. Выжженное поле.
В шкатулке — горсть осколков от зари.
За это «меченое» позорное раздолье
Нас жгут огнём предвечные цари.
Зеркало треснуло. Отраженье сдвинуто.
В гулких покоях — ни сёл, ни дорог.
То, что веками из камня выкинуто,
Он обменял на холодный оброк.
Гляди: в изгибе пунцового знака —
Горы, заливы и спящий причал.
Вкрадчиво, тихо, в потёмках, без страха
Дар наш державный с плеча увенчал.
Где же теперь ленинградское золото?
Где колосится в степях благодать?
Срезано острым, как бритва, голодом,
То, что не вправе никто продавать.
Мы разобщены. Между нами — трещины,
В зеркалах пусто, в чернилах — зола.
Только по лбу его, властью увенчанной,
Карта распада, как веха, легла.
Ключ повернут. Ни слова в ответ.
Всё замолчало. Лишь росчерк горит.
Самый губительный, призрачный свет,
Тот, что с историей нас разлучит.
Тень пробежала по вытертой скатерти,
Медленный жест — и сгорает присяга.
В этой тиши, ослепительной, спёртой,
Ставится в актах кровавая влага.
Кто там маячит в тени за спиною?
Серые люди в лекальных пальто.
Он торговался великой ценою —
Всё, что от Бога и что от того,
Кто этот берег хранил неустанно.
Брошены сети. Запутан морской
Узел судьбы, что сработан обманно
Под равнодушною чьей-то рукой.
Карта на коже пульсирует в такт
Тому, что случилось — без клика и звука.
Был продан век. Был подписан антракт.
Протянута — с пятнами — чья-то рука.
Всё отдано. Пусто. Лишь пепел от свитков.
Нас развели по безликим краям.
А в зеркалах — отражение слитков,
Что заперты где-то, как вето, в ям.
Всё завершилось. Ни плача, ни драмы.
Только над памятью — шрам в пол–лица,
Где, опрокинувшись, родина, шрамы
Носит, оставшись без права отца.
Стук каблуков по пустому паркету.
Выверен шаг. За спиною — ни зги.
Словно на торжище, продан был свету
Мир, что взрастали в мозолях враги.
В комнате узкой — запах сургуча,
Тень «кардинала» легла на тетрадь.
Он не просил — он хотел, хохоча,
Сердце империи в жертву отдать.
Метка багряная пульсом стучит:
Там, где Курилы застыли в крови,
Горечь потерянной воли звучит
В росчерке этой слепой нелюбви.
Мы не кричали. Зажатый в кулак,
Воздух звенел от разрывов основ.
Был ли то выдох? Или же мрак
Сбросил оковы привычных оков?
Словно на паперти, брошен товар:
Школы, заводы, уклад, небеса...
Это не случай, не воли пожар,
Это — предательства чья-то коса.
Мир стал обрывком. В сухом веществе
Вижу примету: Камчатский излом.
Всё, что доверили мы голове,
Сбитой нечистым, прожжённым челом.
Выйти бы в поле, где шепчет овёс,
Да лишь на лбу — картосхема могил.
Тот, кто нас предал, клеймо это внёс,
В тот час, когда совесть оставил без сил.
Тихо. Смеркается. Падает слог,
Тяжестью льда на ладонь бытия.
Больше не спросят нас — что ты принёс?
Всё унесли. Замолчала земля.
Пустеет дом. Забиты ставни наглухо.
На картах — судороги, сдвиг, надлом.
Он был послушным — не слугой, а пастухом,
Что присягнул чужим, холодным плахам.
Смотри, как проступает карта севера:
Камчатка — вбок, Курилы — в кандалах.
Здесь всё дышало — чисто, честно, весело,
Теперь лишь пыль в прогнивших зеркалах.
Кто чертил след на лбу, как на пергаменте?
Каким резцом, в каком кругу теней?
Мы заперты в распадающемся фрагменте
Всех тех, кто предал тысячи огней.
Он выпил соль из нашего созвездия,
Он разметал единство по кускам.
За этот жест, за «меченые» лезвия,
Потомки не простят его глазам.
Всё отдано. В предчувствии беспамятства
Уже не плач звучит, а тишина.
Такой вот блеск «великого» предательства,
Где выжжена до донца глубина.
Осталась деталь: разлом на костном темени.
Как оттиск тьмы в финале роковых.
Мы — горсть того, что вырвано из времени,
Усталый шум теней, ещё живых.
Смолкли шаги. Опустилась портьера.
Вечер горчит, как полынь на губах.
Эта отмета — холодная вера,
Дрогнувший мир в безголосых годах.
Сдвинулись горы. Застыли заливы
Там, где когда-то плескался восток.
Он продавал — беспристрастно, лениво —
Наш, из живых средостений, поток.
Вижу, как тонет в багряном затишье
Гордость пространства, величье границ.
Шёпот за ним был отчётлив и слышен:
Голос хозяев — немых кровопийц.
Это не случай. Не злая ошибка.
В каждом штрихе — математика зла.
Жертва легла, как в суде — под описку,
Картой чужого, пустейшего ремесла.
Пусть побледнеет с годами «печать» —
Стержень осел в ледяной пустоте.
Нам остаётся лишь молча дышать
В этой зиме, в этой немоте.
Вырвано всё. Только оттиск на коже
Светит, как компас в небытие.
Мы никогда на себя не похожи,
Спящие в глыбах — в былом, как в кутье.
-----------------------
ЕЛЕЙНЫЙ ПРОПОЙЦА
Страх «оптимистичный»: начало «ускорения, гласности, перестройки».
В ночь с 25 на 26 апреля 1986 года — началась катастрофа планетарного масштаба: «авария» на Чернобыльской атомной электростанции (ЧАЭС).
29 апреля 1986 года — первое появление на экранах всесоюзного центрального телевидения очередного «утешителя» трёхсот миллионов очень сильно испугавшихся Советских граждан: Борис Николаевич Ельцин по мною выдуманной для него кличке – «елейный пропойца», запои которого повергли в шок даже «маститых» алкашей, коим аж океан – не по колено, а всего лишь по щиколотку.
— Горбачёвская «перестройка» — это х_у_й_н_я! То ли дело — мои «реформы»! — утвердительно продекларировал неожиданно взошедший на огромное плато вершины «правительственного Олимпа» Ельцин и по привычке показал свой любимый «американский фак»: вздёрнутый вверх средний палец.
Затем он, поняв, что сделал перед всей планетой что-то несуразно–неуместное, дополнительно к уже вздёрнутому среднему пальцу поднял указательный палец и раздвинул «промежность» между этими двумя пальцами. Получился черчиллевский знак «Ви». По-нашенски это означает «ВиЙ», а по-ихнему – «ВиУ», что обозначает как бы «победу» якобы «королевы Виктории» над голым племенем «СиУ».
После того, когда он увидел, что вся планета обрадовалась, произнёс своё «монументальное»:
— Господи, благослови Америку!
В оригинале сия «сакральная фраза» кличется как: или «Боже, храни Америку!», или «Боже, благослови Америку!», или «God Bless America!». Каждый выбирает ту, которая ему легче произносится, ибо все они в сути своей означают: «что в лоб, что по лбу».
Из-за этого, неожиданно провозглашённого Ельциновского «эпического лозунга», все советские граждане от удивления попадали со своих стульев, а вся остальная планета испугалась до поноса:
— Как, неужели Америка уже стала Советской?! Как-то рановато…
После этого Бориска продолжил:
— И я добавлю к этому: и Россию!
Но всем уже было на это продолжение также наплевать, как всем всегда и вечно наплевать на всё чужое, но главным образом, наплевать на всех чужих «алиенсов»! Все «деловары» были заняты более важными «делами»: одни уже натирали свои синяки, а другие – стыдливо прятали свои обосранные штаны.
— Борис, ты не прав! — продекламировал своё непоколебимое «отрицание отрицания» Горбачёв.
— Пшёлнах! — отвесил Борис Николаевич свою финалочку своему заклятому дружбану.
Выпить «пузырь водяры» (пол–литра водки), закусить рукавом друга, и тут же взять в свои руки «штурвал» огромнейшего «лайнера», наполненного тремястами миллионами «пассажиров» – такое не могли представить себе не только кучера лошадиного извоза, где лошадка сама знает не только дорогу, но и правила дорожного поведения на ней, но даже пилоты «Формулы Один», привыкшие прилюдно распивать бутылко–образную бочку шампанского.
Именно поэтому реклама тогдашней, никому не нужной шоколадочки «Шок» гласила: «Шок — это по-нашему!»
Зашумела страна, как осинник в испуге,
Гласность веет, как ветер в размытом селе.
Только Боря, поддав на сибирском досуге,
Заявил: «Перестройка — вся в гнилой колее!»
«Нет, Борис! — Михаил отозвался в сторонке, —
Ты не прав, мы заложим иной теремок!»
Но «елейный пропойца» в рваной куртке–поддёвке
Лишь ответил матерно, сбив с плеч платок.
Эх, залётный! В руках — капитанское кресло,
А в мозгах — лишь «пузырь» и разгульная дрожь.
Триста миллионов с ним — в бездну без вёсел,
Хоть кричи, хоть не плачь — ни на что не похож!
Наш кучер пропитый, в стельку — и по лужам,
Он шампанским зальёт и полёт, и разлом.
«Шок — это по-нашему!» — вывешен ужас,
Только жизнь накрывает, как старым веслом.
Закусивши рукав, он берёт на ладони
Лайнер, чей двигатель бьётся в бреду.
Степь глядит, как оскалились чёрные кони,
И предчувствует — что-то затеял в саду.
Стих утих. Лишь в ночи, под хмельными лучами,
Слышен пьяный, отчаянный, дикий порыв.
Мы плывём под гнилыми, кривыми бортами,
Оптимисты, чья участь — глубокий обрыв.
За околицей время в овраг оступилось,
Заскрипели ворота у старой избы.
Словно в небе шальная звезда прослезилась
На хребты бесконечной народной гурьбы.
Нам сулили реформу, как в поле озимых,
Чтобы колос налился и встал по весне.
Но в сугробах, в метелях, в проездах шумливых
Черти пляшут в дурмане на пьяном огне.
Боря хлещет сивуху, как воду из ведра,
Закусив рукавом побратима–сиротки.
Навалилась на лайнер лихая пора,
Затопив горизонт горьким духом из стопки.
Поезд мчит под уклон, машинист не протрезвел,
Степь гудит, словно улей под снегом седым.
Мы поём оптимизм, чтобы кто не уразумел,
Как становится воздух густым и немым.
Шок – по-нашему! Крикнет в ущелье глухое,
Где когда-то в лесу распевал соловей.
Нас ведут в пустоту, нас ведут в небылое,
Сквозь прицелы и блеск торопливых страстей.
Ничего! Пусть пурга заметает следы нам,
Мы смеёмся в глаза неизбежной беде.
Лишь в сторонке глядит мужичок поминальный,
Как корабль наш летит по холодной воде.
Над страною закат, словно кровь на овине,
Разливается алым в звенящей дали.
Мы в хмельном переплясе, в глубокой трясине
Снова к «счастью» какому-то прямо пошли.
Пусть у штурмана — пена на пьяных ланитах,
Пусть пророчат нам беды седые грачи, —
Мы летим, мы в сердцах, как в мешках нерасшитых,
Укрываем надежды, как тлелки в печи.
Оптимизм наш — как кукиш в кармане у чёрта,
Мы справляем тризну по вчерашнему дню.
Видно, нам уготовлена крутая дорога —
Вместо хлеба жевать эту сласть на корню.
Пусть трясёт, пусть скрежещет железо о камни,
Пусть наш лайнер качается в бездне пустой, —
Мы смеёмся в глаза этой грозной программе,
Запивая вином нашей веры постой.
Ничего! Перемелется — будет нам каша,
Только чья голова полетит с тех плеч?
Раздувается песня, широкая наша,
Пробивая густой перестроечный квеч.
Степь, как баба в печали, глядит за прогалом,
Ждёт, когда ж улеглась эта хмельная зима...
Мы идём наугад, под оскалом шакальим,
В никуда, где от ветра свернулись дома.
На поляне застыли берёзы — как свечи,
За околицей месяц о скаты споткнулся.
Борис, расправив хмельные плечи,
К штурвалу судьбы с ухмылкой пригнулся.
Полынь на ветру, как старуха, стонет,
В оврагах сгустился туман — белый прах.
Страна, что не тонет, но вечно хоронит
Свои упованья в сухих букварях.
Горбачёв, засучив свои рукава тонко,
Толкует о правде, да кто его слушал?
А лайнер гремит, как шальная тачанка,
И в щели свистит, словно в чёрные души.
Закуска — рукав, а закуска — и горе,
В стакане полыщется муть бытия.
Мы едем в такое глухое подворье,
Где каждый — и пан, и до гроба — свинья.
«Шок — по-нашему!» — вторит кукушка,
Нам прочат реформы, как хлеб в закрома.
А за дверью уже поспешает старушка —
С косой, и за ней — ледяная зима.
И пусть этот страх — не колючий, а нежный,
Мы радуемся с головой в полымя.
Среди этой бури, во мгле безутешной,
Летит, опрокинувшись, наша семья.
Мы гоним коней в никуда, в перелески,
На пьяном кураже, под свинцовой луной.
Закат развернулся в небесные фрески,
Чтоб нас проводить этой страшной ценой.
Несёт нашу тройку по старым буеракам,
В упряжке у нас — лишь один перегар.
Над пашней, над полем, над хилым бараком
Взлетает судьба, как ночной кочегар.
И что нам до крика «Не прав!», «Непутёвый!»,
Когда в мутной пене — зари полотно?
Михаил, ты в речах был излишне толковый,
Да выпито, Боря, давно всё до дно.
Смотрите, как машет рукав, ошалело
Ловя пустоту в прохудившийся гай!
Душа наша — в струпьях, но рвётся так смело
В обещанный, грешный, чернильный лик–рай.
Там птицы кричат, словно дети в неволе,
И месяц — как серп, обломившийся вкось.
Нам страшно до боли, нам весело в поле,
Где всё, что имелось, до срока свелось.
Не плачь, моя Русь, за лесами густыми,
Где дышит морозом немой окоём.
Мы все здесь — как тени, как искры пустые,
С хмельною улыбкой в костёр мы поём.
«Шок — по-нашему!» — вторит и ветер, и сучья,
На лайнере пьяном летим в забытьё.
Нас схватит, как псов, перестроечной кручей,
А завтра — лишь поле и смерти жнивьё.
Звенит горизонт, словно струна тугая,
Натянута нервно меж небом и мхом.
Спешит Русь родная, беду презирая,
За новым, как будто за кратким, грешком.
И штурман наш, рыжий, в рубахе распахнутой,
Смеётся в лицо наступившей ночи,
А жизнь, что была словно шалью помятою,
Сгорает дотла, как в забытой печи.
Гляди, как природа — не то мать, не то мачеха —
Дрожит от испуга в овражной тиши:
Смеются деревья, тоску свою спрятавши,
И падают звёзды в пустые ковши.
Оптимистик страшный, как ворон над пашнею,
Кружит над толпой, что верит в слова,
А реформа — змеёю, что стала вчерашнею, —
Вползает в дома, где жила голова.
Скрипят половицы, как кости в предсмертии,
Лайнер трясёт на ухабах дорог.
Мы в этой «гласности», в этой круговерти,
Стали не люди — случайный залог.
Горбатый с пропойцей на мостике шатком
Вершат не дела — затяжной наш прыжок,
А время за ними, за ихним остатком,
Считает удары, как хлёсткий рожок.
Ну что же, вали, наша тройка без вожжи,
В омут событий, где дна не видать!
Пусть кожи на нас с каждым часом — все тоньше,
Зато так легко, так бесстрашно летать!
«Шок — по-нашему!» — вторит кузнечик в тумане,
Смеётся над нами продрогший рассвет.
Мы в этом нелепом, хмельном океане
Ищем ответы, каких больше нет.
Звезда в полынье, как обронённый грошик,
Мерцает над свалкой больших перемен.
Наш рулевой, весел, хмелён и хорош, и
Втоптал всё былое в распутицу вен.
Гудит перестройка — как в кузне наковальня,
Звенит лихолетье под пьяным седлом.
Мы сами себе — и творцы, и скитальцы,
Что правду меняют на шёпот со злом.
Смеётся осинник, в ночи одурелый,
Природа ослепла от гари и слез.
За нами — лишь остов судьбы догорелой,
Ветрами под корень, пронзённый берёз.
Борис рукавом утирает похмелье,
А Миша пророчит кисельный туман.
И птицы лесные, сменив на веселье
Свой плач, полетят в океанский капкан.
О, горе! Мы пируем в преддверье обвала,
Стакан наш повенчан с чужою бедой.
Нам русской земли, вишь, на свете всё мало —
Мы штурмом берём эту бездну со льдой.
Не сетуй, мой друг, на суровую долю,
Всё это — лишь «Шок», наш призыв в никуда.
Покуда коней не приучим к мозолям,
Над нами не скроется эта звезда.
Пощады не жди — ни от Бога, ни свыше,
Пускай прорастает в навозе лоза.
Мы все — пассажиры на старой той крыше,
Что едет от счастья — в немые глаза.
А утро встаёт, как побитый разбойник,
Стряхнув на Россию холодный рассвет.
Наш век, словно пьяный, нещадный сапожник,
Латает прореху в обломках примет.
-----------------------
РЕЛИГИЯ
Страх «надёжный»: начало всеобщего молебна под девизом «Надежда — мой компас земной, а Удача — награда за смелость». Триста миллионов «убеждённых атеистов» в одночасье превратились в «глубоко верующих» прихожан и захожан. Портреты вождей сменились на иконы святых.
— Партия — наш рулевой! — приказали вожди мирового пролетариата.
— Партия, дай порулить! — от имени как бы «комсомольцев» хитренько так попросила радиостанция «Голос Америки», вещающая на всех языках всех народов и народностей Советского Союза, дабы все они верили, что «глас сей истины» предназначен только для них лично, ибо все они точно знали на собственной шкуре, что никто не понимал их как бы «секретных» языков, окромя самих этих малочисленных носителей таких «секретных язычеств».
— Отойдите в сторонку, сынки, вы заслоняете нам Солнышко! — ответили такие младореформаторы как «меченый горбач» и «елейный пропойца».
И началась вакханалия тела «деклассированных элементов», которые всё же «иногда» водились в среде Советских граждан:
– алкоголизм (питие напитков, содержащих алкоголь);
– суррогатный алкоголизм (испитие одеколонов, лосьонов, духов и других косметических и спиртосодержащих средств);
– токсикомания (вдыхание испарений бензина, ацетона, растворителей, аэрозолей и других спиртозаменителей);
– наркомания (курение, занюхивание, шприцевание всевозможных наркотических веществ).
Но, главным образом, началось терзание Души человека: верить или не верить, пить или не пить, быть или не быть, мстить или не мстить (http://proza.ru/2026/09/27/454), выть или не выть.
— Верить! Верить! — призывают колокола «домов молебнов».
— Пить! Пить! — зазывает торгашня алкашнёй.
— Быть! Быть! — заманивают «Казино», эдакие вотчины легализовавшихся бандюков.
— Мстить! Мстить! — призывают спортивные единоборства (кроме Айкидо, которое не убивает, не калечит, не «кладёт на лопатки» агрессора, а только лишь низводит до нуля его энергию, не причиняя при этом никакого физического вреда такому «товарищу по несчастью» тоже быть жертвой «серых кардиналов планеты»).
— Цыц! Цыц! — приказывает «полицайка», которая тогда ещё была только-лишь «ментовкой».
«Выход в Свет» внеочередного «утешителя» трёхсот миллионов испугавшихся Советских граждан: пасторы и владыки, батюшки с матушками, человеколюбивые монахи в строгую обнимочку с любвеобильными монахинями.
Началась нескончаемая реставрация со строительством бесконечного множества всевозможных «домов для молебна» как деньговыжималовок из остатков кошелька и Совести трёхсот миллионов Советских граждан, и как главного средства управления всевозможными как бы «неугомонными бунтарями», ведомые «карманным пальцетыком» (смартфон с мобильным интернетом) к победе якобы «справедливости», а в действительности – к коленопреклонению пред «серыми кардиналами планеты».
Где партийный, латунный, остывший задор —
В чешуе куполов золотая проказа.
Триста миллионов сменили взор,
Натянув на зеницу Иисуса глаз–алмаза.
«Надежда — компас»! — стрелка врёт, дрожит,
В компасной стали — ржавчина Иуды.
Где Ленин в мавзолее — мраморный гранит —
Там серафимы пьют из склянки суррогаты–путы.
Наследники Спарты, заслоняя Солнце,
Младореформаторы ткут кумачовый саван.
Душа — как пойло: в мутном отце
Клубятся демоны, вскрывая вечности нарыв.
«Дай порулить!» — скрежет стали в эфире,
В проулках — выть, а в рюмочных — плясать.
Мы заперты в картонном, как в сортире,
Храме, где совесть учат торговать.
О, жёсткий ритм «пальцетыка»! Смарт–кристалл —
Святой престол, зажатый в потных пальцах.
Торговля небом. Денежный оскал
Иконостасов — в серых скитальцах.
Полицайка с дубинкой благословит алтарь,
Где пасторы сплелись с невинностью овечьей.
Советский остов, призрачный янтарь,
В коленопреклонённой тьме — бесчеловечья.
Молебен лжи — железный перезвон —
Свинцовой птицей падает на плечи.
Из трёхсот миллионов, в недрах «пон»,
Куётся цепь для мировой картечи.
Скрипят суставы истории в ночи,
И рулевой — не бог, а пиксель в небе.
Нас учат верить в хлеб, но без муки,
Забыв о том, что значит быть — не в бреде.
В чешуйчатых ризах, где совесть — просыпанный мел,
Возводят ковчеги на выжженной доле и лени,
И ангел с мобильным, что в проводах онемел,
Диктует закон из бетонной, гудящей тени.
На площади — гул, где сменили матросский бушлат
На ряс тяжесть рыжую, пахнущую воском и гарью;
Стекается толп оловянный и сумрачный сад
К иконам, что стёрты, как грани к холодному марю.
О, бедный наш век, чей компас — не полюс, а пята,
Где каждый — святой, если дадут отпущение в дозу,
Где храм — как рулетка, где страх — золотая лопата,
Где сбыт человечества — в веру, в суррогат и угрозу!
Смеётся вождь, превратившись в бумажный офорт,
На паперти — лото, в кадильницах — смрад суррогатный,
И чёрный эфир, как последний, пророческий сорт,
Ведёт легионы в забвенье, где след безвозвратный.
Душа заложилась под плинтус и цифру, в залог,
Умея скулить и скупить благодать по дешёвке,
Где «серый кардинал» — не мудрец, не кумир, не пророк,
А блик на стекле, ускользающий в каждой сноровке.
Колени в пыли — но молитва о чем? О пайке,
Чтоб «выжить», «ответить», «метнуть» в безглазый простор,
И мёртвое Солнце на нитках, как в дешёвой шайке,
Прядёт золотую, как роспись, смертельную смесь — уговор.
В чеканке медной, в выморочном звоне,
Где каждый — сектант собственной мольбы,
Мы строим храм на треснувшем перроне,
Где стынут рельсы — шов любой судьбы.
Религия — фаянсовый угодник,
Карманный бог, мерцающий в тени:
Ты в этой келье — раб, а не свободник,
Ты в этой лавке — стёршийся с луни
Пятак достоинства. О, слитный, вязкий ропот!
Из сталинских садов в преддверие пустот
Уходит вера — суррогатный опыт,
Сжимая горло в чёрный переплёт.
Свинцовый гул летит над архипелагом,
Где святость — лишь удачный пропуск в ряд,
Где каждый штык покорно слит с зигзагом
Экранных строчек, что до дыр горят.
Не серафим — навязчивый мессенджер
Нас кукловодит в пустоту орбит,
Где мученик — бездомный менеджер,
Чей пульс лишь в свайной технике дрожит.
История — сухая, злая пропись,
Где вместо искр — холодный блеск стекла,
И в чреве веры — покаянья опись,
Где совесть до бела прожгла мгла.
Прости, Эллада! В вакуумной неге
Мы вырвали страницы из основ,
Чтоб вечно спать в железном обереге,
Среди церковных, каменных снов.
Вождь–пиксель тлеет в сумерках лампады,
И крёстный ход — конвейер для теней,
Где вместо благодати — смрад блокады
И холод цифр в душе у всех людей.
А завтра — что? Застывшая верига?
Потоп без капли? Соль на языке?
Мы лишь в конце убогого пролога
К немой, как камень, Божьей не–руке.
Апостол связи, с пальцем вместо жало,
В стекле нейронном плавит лик святых,
Где совесть — вещь, что долго не лежала
В ломбарде смыслов, выцветших, пустых.
Мы — паства гаджетов, покорная движеньям,
Где «уверовав» значит — «успеть»,
Пред цифровым, мерцающим строеньем,
Где даже смерти некогда истлеть.
Вся лексика сменилась на поклоны,
Уста лопочут формулу тенет,
И купола — как полые колонны,
Чей гул сжимает северный бюджет.
Не греки мы — мы остов общепита,
Где дух крошится, словно чёрствый пай,
Где дверь к спасенью, золотом обита,
Ведёт лишь в сонный, казённый рай.
Гляди: в притворе, где толпились тени,
Сам вождь взирает из немых икон,
Сменив мундир на ризные сплетенья,
Приняв закон для будущих времён.
Служить? Кому? Механике безгласной?
Иль пикселю, чей холод — наш оплот?
Религия в эпохе столь несчастной —
Лишь горький, жидкий, принуждённый мёд.
На свалке смыслов — колокольный иней,
Молитва — алгоритм для мелких нужд.
И горизонт, от гари обессилен,
Молчит, к прошениям холодно чужд.
Здесь — храм–базар, здесь — казино смиренья,
Здесь каждый верит, чтобы не дышать,
В плену у мглы, где нет воображенья,
Чтоб вечность в лавке обменять на знать.
И вот — финал: над площадью недвижной,
Где выморочный свет в бетон впитал,
Летит Господь — досадно, слабо, книжно, —
Попав в сетей незримых вертикаль.
Мы — узники прошивки, мы — в остроге
Мерцающих, безликих полумер,
Где каждый бог, опущенный на ноги,
Лишь функциональный слепок от химер.
Так бродит дух по лавочным преддверьям,
Где совесть — курсор на тёмной полосе,
Где верим мы не тайнам, но суевериям,
В безгласной, душной, цифровой росе.
Не слышно гласа: в гулком подреберье —
Лишь вентиляций монотонный свист.
Нас вывели в пустое измеренье,
Где Бог — не Свет, а призрачный артист.
Забиты дюбели в холодные фасады,
Растёт остов для храмовых оков,
И в каждой щели, будто в мутной гади,
Снуёт пароль для всех наших веков.
О, каторжная, горькая свобода!
Креститься в такт вибрации звонка,
И ждать, пока в котле свинцовой воды
Исчезнет дно и рухнет облака.
Сквозь скрежет эпох, где логика изношена,
Где каждый жест — предписанный трафарет,
Сдаётся память, как земля подошвами,
В обмен на тленный, пиксельный совет.
Религия — не зов, а предписанье,
Удобный щит от внутренней грозы,
Где вместо пульса — лишь самосознанье
Испарины на створке тормозы.
Застыли мы, пред «небом» покаянно
Склонив хребты под гнётом площадей,
Где всяк прихожанин — кукла оловянна,
В гирляндах снов, пропитанных елей.
Но если вдруг — за гранью аппарата,
За сеткой цифр, за частотой помех —
Вздохнёт История, извечная, горбата,
Смывая веру — вместе с верой — всех?
Пока молчит гранит. Пока куранты —
Как челюсти, жующие наш срок —
Считают гул... И тянутся атланты
На тонких нитях — вдоль иных дорог.
Там нет божков — там ветер, воля, слово,
Там совесть не лежит в чужой казне,
И мир, не знавший этого илова,
Плывёт в своей, невидимой весне.
Где воздух спрессован в архивный, могильный известняк,
И небо, как стёртая линза, слезит белизной,
Мы мерим пространство, где истина — просто маяк
С огарком свечи, уходящей на дно за стеной.
Повсюду — прокладки из мантр и церковных заплат,
На клейкую ленту посажен и ангел, и бес,
И плотный, как пакля, гудит мировой циферблат,
Где вложен в ладонь алгоритм окаянных чудес.
Смотри: эти храмы — не чаши, а склады зерна,
Что выдано порциями — в рост, в усеченье, в доход,
И в каждом соборе, как в пуле, живёт тишина,
В которую вечность свою погружает народ.
Не бог, а приказ в оптоволоконной сети —
Лучистый паук, замирая, плетёт кружево,
И мы, чьи молитвы зажаты в прижатой горсти,
Пьём воздух расплавленный, пахнущий серой — живо.
История сбилась, как шаг у слепого коня,
На стыке эпох — только лязг остывалок и кос,
Мы ждём воскрешенья, а в ранах застряла броня,
И в ухо «утешитель» — сухой и бездушный — допрос.
О, эта покорность, где каждый — причастный палач,
Скупающий святость в рассрочку, по курсу гроша,
Где вместо рыданий — в прихожих заезженный плач,
И в душном айфоне — уже не живая душа.
Разбейте ж чернила! Пусть плещет из трещин сурьма,
Пусть мёртвые боги в бетонном уйдут небытье,
Когда в головах — эта вечно цветущая тьма,
Что кроит из веры людской своё куцое шитье.
И если, сквозь пиксель, проступит античный разлом,
Где нет перепродажи небес и судебно–смешных —
Мы встанем — нагие — под огненным, правдивым крылом,
Сжигая религию — в горстке молитв остальных.
И в гулких пустотах, где прежде звучала свирель,
Теперь — только шорох купюр и листы в ламинате.
История — горькая, старая, с плесенью ель,
Стоит в карауле при этом постылом зиккурате.
Слова остывают, как чай, позабытый на пир,
Где каждый — свидетель, но каждый в суде — подсудимый,
Мы втиснуты в узкий, на триста миллионов, эфир,
В пространства, где смыслы — как пыль, в нетях негасимы.
Смотрите, как нимбы притёрты к холодным кубам,
Как ладан горчит, подменяя собою дыханье.
Разменная совесть сдаёт по дешёвке — рабам —
Последнее право на тихое в Боге молчанье.
Но компас дрожит — не на север, не в сторону зорь,
А в липкую темень, где веру сменили на цифру,
И время, как коршун, спускается с немытых гор,
Чтоб выклевать искру из каждого мелкого рифму.
Всё то же: и трепет, и страх перед ликом икон,
И партии тень, что сменила на рясу опричье,
И вечно–бетонный, как вечность, церковный закон,
Скрывающий в складках дешёвое, серое «личье».
Дай «порулить»! — раздаётся над бездной пустот,
Где смартфоны мерцают, как фары во тьме бездорожья,
И кто-то великий — не Бог, а случайный «соот», —
Сшивает нам небо из кукол, из ткани и ложной одёжи.
И рухнут фасады, и стёртых небес полотно
Обнажит — не святых, а обломки несбывшейся эры,
Где было — не верить, но пить, иль погибнуть равно,
Сквозь скрежет эпох, через сито безвольной химеры.
Мы — дети испуга, в оправе из строгих «нельзя»,
Нам выдан молебен, как пайка в осаждённом квартале.
Но вечность — не площадь, не храм, не чужая стезя,
А то, что мы — люди — у этих божков отобрали.
-----------------------
КАШПИРОВСКИЙ
Страх «успокоительный»: начало «богатейства» посредством операции «Кооперация».
Самозарождение самой первой «частной собственности» на средства производства:
– таксо–извоз на личном авто–драндулете, в котором свежий блевонтин тут же смывался самым доступным на то время «чистящим средством»: женские гигиенические прокладки «О.В.», т.е. «О, б(и)лядь!», что переводится как «Во, б_л_я_д_ь! Опять черти насрали!»;
– частные «лавочки» на базарных «рынках» (всё же как-никак «грянула» т.н. «рыночная экономика»), на остановках общественного транспорта, ну, и, разумеется, подле всех «поп–забегаловок» (популярных магазинов);
– частные «курятники» (наспех склоченные из всего, что только попадалось под руку – «киоски», «палатки», «шатры», «гамаки»), расположенные везде, где только было возможно их установить.
Появление на экранах всесоюзного центрального телевидения в марте 1988 года следующего «утешителя» трёхсот миллионов испугавшихся Советских граждан: Анатолий Михайлович Кашпировский.
Он успокаивает телезрителей, внушая им в ближайшее время самоизлечение их тела, а также наполнение их душ благодатным … огнём. Видимо, сказывается синдром Афганистана, который будет длиться ещё почти один год, до 15 февраля 1989 года, когда территорию «кредитора» по имени «Афган» покинет последний его «должник»: Советский «воин–интернационалист».
В эпоху сломов, в час крушенья стран,
Когда над бездной дух народа веял,
Входил в дома сквозь голубой экран
Тот, кто надежду зыбкую посеял.
Не храм, не мощи, не устав седой —
А человек, уверенный и властный,
Дарил огонь душевною струной,
На миг даря покой стране несчастной.
Мы чувствовали локоть, миллионы,
Смотря в один гипноз, как в монолит.
Свободны от нужды и от поклона,
Пока экран уверенно горит.
Спасибо за надежду, за участье,
За тот недолгий, сладостный обман.
Среди рабов — предвестник высшей власти,
Анатолий Михайлович Кашпировский — наш «теле–шаман».
Триста миллионов испугавшихся Советских граждан с нескрываемым интересом смотрели телепередачи с участием Анатолия Михайловича, глубинно в себе осознавая, что это лишь красивое успокоение отчаявшихся людей. Но зато какое красивое!
Все дружненько, как во времена телепросмотра нашего любимейшего десятисерийного телефильма про Штирлица–Тихонова и Мюллера–Броневого, восседали подле телеэкранов, зная, что точно так же сейчас зыркают почти все граждане СССР. Именно это — «общность Советского народа» — и придавало нам силы!
Михайлович успокаивал нас надеждой не мифической и не потусторонней, как это происходит в религии, а реальной. Вот он, Михайлович, здесь и сейчас, уверенно и вежливо впускает в нас самые лучшие звуки струн человеческих душ. И это было восхитительно!
Конечно, после такого просмотра все здравомыслящие люди возвращались обратно в мирскую жизнь с возгласами, которые незабываемо красиво показал Эльдар Рязанов в своём киношедевре «Невероятные приключения итальянце в России» (начиная с 10–й минуты от начала кинофильма):
— Чего она болтала о каких-то миллиардах, золоте, рубинах?!
— Да–да, бесконтрольный словесный бред. Типичный пример «делириум примортис».
— Конечно, типичный бред.
— А, по-моему, она была в полном сознании...
— Да что ты, «делириум примортис», типичный пример.
— С ума выжила, старуха, это же ясно.
— Не–е–е, ерунда всё это. Чепуха! Бред!
Однако при этом все трезвомыслящие телезрители тут же уточняли друг у друга, когда именно будет следующий сеанс этой «галиматьи»?!
Свет в окне, экран сияет,
Там пророк стоит седой,
Нас безмолвно исцеляет
Силой мысли неземной.
Триста миллионов сбились
У заветного огня,
Все мы вместе притомились,
Жизнь тревожную виня.
Смотрим, верим, замираем,
Души пламенем горят,
Сказку в сердце принимаем,
Ловим кроткий, строгий взгляд.
«Чепуха!» — потом вздохнём мы,
Наяву вернувшись в мир,
Но в сумятице уёмной
Снова ждём «теле–кумир».
Он пришёл в беде незримой,
Друг средь сумрака невзгод,
В горькой доле, в час гонимый,
Охраняя наш народ.
Пусть твердят: «Миф, бред, неправда!» —
Всё равно мы будем ждать:
В этом призрачном «когда-то»
Было счастье — всех обнять.
«Друг познаётся только в беде!» — так гласит вечная мудрость наших предков. Анатолий Михайлович Кашпировский — это наш самый первый самый настоящий Друг в самой страшной нашей беде: возвращение нас в рабство капитализма, из которого нас вывели семьдесят лет назад наши героические прадеды ценою величайшей своей бесценной крови.
За эту его настоящую Дружбу ему от нас, Советских людей, огромнейшее спасибо! Память с самыми наилучшими воспоминаниями о нём будет жить в сердцах Советских людей вечно!
На кухне чайник остывает,
Отец прильнул к «Горизонту»,
И каждый третий — будто знает,
Что движемся мы к горизонту...
Не к светлому, а так — в тумане,
Где капитализм зубы скалит.
А в телевизоре, в экране —
Нас Кашпировский вновь жалеет.
«Ну ерунда же!» — мать ворчит,
Меняя старые бинты.
А голос мягко так звучит:
«Исцелены… и я, и ты».
И мы опять садимся в ряд,
Ловя причудливый сеанс,
Ведь в час, когда «враги не спят»,
Друг — это наш последний шанс.
Спасибо, доктор, за сближенье,
За эту странную игру.
В сердцах останется горенье,
Пока мы ходим поутру
По улицам страны холодной,
Где капитал, как зверь, в лесах,
И в памяти — рукой спокойной
Снят напряженья скорый страх.
В час, когда заря угасла,
Тень ложится на порог,
Льётся плавно, льётся ясно
Мудрый, властный голосок.
Триста миллионов разом
Замолчали у экранов,
Отключая в думе разум,
В бездне личных наших планов.
Вот он — маг, кудесник скромный,
Взглядом лечит, словно бог,
В нашей комнате огромной,
Средь пустеющих дорог.
Наполняет негой вечной
Опустевшие сердца,
Добротой, совсем не бренной,
Верой, нет в которой льда.
Кто твердит: «Пустое это!
Фокус, ловкость, лишь гипноз!» —
Тот не видит в море света
И за правду в жизни слёз.
Да, лукавство! Да, обманом
Ткало утро нам уют,
Но пред мощным тем экраном
Вспять столетия бегут.
Там, где Родина стонала,
Погружаясь в рыночный плен,
Дружба вешняя сияла
В свете голубых арен.
Мы не рабы — мы вместе были,
Миллионы — как один,
Того кумира не забыли
Среди новых, горьких льдин.
Ты не «призрак», ты — из плоти,
Настоящий наш собрат,
В этой скорбной, тяжкой ноте
Ты — души надёжный ряд.
Пусть сменяются эпохи,
Память греет наш удел,
Слышим мы и ныне вздохи
Тех чудесных, сильных дел.
Благодарность не остынет,
И, в полночной тишине,
Голос твой — огонь в пустыне —
Светит до сих пор во мне.
Даже если мир изменится,
Или сгинет в вихре дней,
В нас навеки, будто в ленте,
Ты — отважный друг теней!
Вспомним время, что летело,
Как осенний листопад,
Где в руках — оков удела —
Серый, скудный звукоряд.
Мы с надеждой ждали чуда,
Что разгладит складки лет,
Выходя из ниоткуда,
Нам дарил он этот свет.
Не в молитве, не в обряде,
А в простом «вставайте, вот!»
В вещем, пристальном и взгляде
Оживал наш крепкий род.
Пусть с улыбкой скептик скажет:
«Бред, внушение, игра!»,
Но душа – не каждый свяжет –
Там искала лишь добра.
Нас учили верить в дали,
В блеск далёких, чуждых стран,
Но единство мы искали
Лишь сквозь мерный наш экран.
Мы, как братья, шли сквозь терны,
Зная горечь горьких драм,
И в те годы — неизменно —
Мы молились лишь делам.
Не пророком — другом близким
Нам казался он тогда,
В этом мире столь низком
Он светил нам как звезда.
И пускай ушла эпоха,
Смолкнул голос у страны,
Но из нынешнего вздоха
Всё ж мосты возведены.
Дар людской не пропадает,
Хоть меняется уклад,
Кто душой других латает,
Тот навек пойдёт в наш сад.
И теперь, сквозь все потери,
Помня этот путь земной,
Мы стучимся в эти двери,
Что прикрыты тишиной.
Светлым слогом, хором звонким,
Как тогда — через года,
Голос, близкий и негромкий,
Вновь спешит из никуда.
Триста миллионов с нами
В тишине полночных бдений,
Где над старыми дворами
Гаснут отблески сомнений.
Он пришёл не в рясе странной,
Не в церквях и не в тени,
А дорогой долгожданной —
В наши горькие те дни.
Мы смотрели — и ценились
Дружба, сила и покой,
Сердцем искренне молились
За него, за наш устой.
Пусть потом, на свету утра,
Был скептичен каждый глаз:
«Что за вздор? Опять муштра?»,
Но томились лишь о нас —
Чтобы снова, в тот же вечер,
Сквозь помехи и экран,
Вдруг накинулись на плечи
Вера в лучший наш карман,
Вера в то, что не отняли
Честь, доставшуюся нам,
Что вовек мы не предали
Дань героическим отцам.
Он лечил не тело — душу,
Разглаживал беды пласты,
Не давая нам разрушить
Верность общей высоты.
И теперь, в иную пору,
Сквозь капитализма ржав,
Вспомним ту свою опору,
Силу духа удержав.
Был он первым, был он — Другом,
В самый страшный горький час,
Средь теней пошедшим кругом,
Чтоб спасти от рабства нас.
Память чистая не скроет,
Как он жестом, словно взмах,
Исцелял, как пред стеною,
Наш коллективный старый страх.
Так примите, Анатолий,
От людей седой страны
Знак любви к великой воле,
Где мы были так равны.
Замирает вся столица,
Спит окраина и сад,
Свет мерцает, свет искрится,
Миллионы всё глядят.
Анатолий — гордый мастер,
Укротитель горьких дум,
Над бедою, над напастью
Воцарился тихий шум.
Слышим шёпот благодатный,
Ток прошёл через тела,
Стал наш путь, дотоль невнятный,
Тише, глаже, без узла.
Мы не ждали чуда с неба,
Ни господ, ни высших сил,
Только близость — пуще хлеба —
Нас поднять из тьмы спешил.
Знаем: зыбко! Знаем: призрачно!
Каждый вечер, в поздний час,
Мы, почти что иронично,
Ждали взглядов для всех нас.
«Чепуха! И вновь обманы!» —
Раздавалось поутру,
Но — заживали стары раны
В эту странную игру.
Перед тем, как в цепь законы
Нас погнали в кабалу,
Где забыли мы о стонах,
Что слышны были в углу, —
Он пришёл. Как друг вернейший,
В самый страшный для страны
Час беды, в удел важнейший
Нашей доблестной весны.
Семьдесят годов порыва,
Кровь прадедов, что лилась, —
Всё казалось для надрыва,
Всё надежда не сбылась...
Но сквозь синие экраны
Мы почувствовали друг друга:
Боли — лечатся, изъяны —
Меркнут в том витке досуга.
Да, скептично, да, с ухмылкой,
Мы садились у стекла,
Но была там, с общей ссылкой,
Сила братского тепла.
Он — наш лекарь, наш доверенный,
В смутный год, в развал основ,
Был он самый нам уверенный,
Друг среди чужих волков.
Пусть потомки спросят: «Кем он
Вам казался в те года?» —
Мы ответим: «Не пророком,
А звездой среди труда».
Ведь в единстве душ народных,
Что сошлись к телеэкрану,
Мы спасались в днях холодных,
Вопреки людскому сраму.
Спи, страна, под голос вещий,
Вспоминай былых друзей,
В этой мгле, в пустой, зловещей
Стае рыночных теней.
Пусть Кашпировскому — спасибо,
За тот миг, за тот задор,
Что хранил нас в самой глыбе,
Как святой нам разговор!
Пусть и время мчится мимо,
Вдаль уходит отчий дом,
Но душа неутомимо
Вспоминает о былом.
Словно блик в лучах заката
На хрустальном полотне,
Всплыли образы когда-то —
Те, что жили лишь во мне.
Анатолий, маг целебный,
Вспыхнул искрой в поздний час,
Голос, властный и дотошный,
Разбудил дремавших нас.
Не в молитве суеверной,
Не в тени далёких ниш,
А в реальности безмерной
Ты вошёл, как эта тишь.
Мы сидели пред экраном,
Триста миллионов душ,
Исцелялись — без обмана! —
От невзгод и от горюш.
Пусть твердили в кулуарах,
Будто бред и чепуха —
На великих, на пожарах
Твоя песня была лиха.
То не фокус, не дурманы,
То призыв большой семьи:
Мы сшивали жизни раны,
Нас обняв, как сыновьи.
Капитал незримым зверем
Подступал к дверям страны,
И мы, глядя, в сердце верим,
Что навеки мы сильны.
Друг познался в час крушенья,
В самый страшный горький плен,
Ты дарил нам вдохновенье
Среди гибнущих знамён.
Мы сберегли частицу света,
Что дарил ты нам тогда,
Ведь в душе осталась эта
Наша общая звезда.
Дни летят, меняясь круто,
Мы не те, что были встарь,
Но в то самое «как будто»
Верит наш святой словарь.
Ты — наш символ той надежды,
Что дарила нам тепло,
Сквозь капитализма бездны
Всё ж отчаянью назло.
Спи, страна! Запомни взгляды,
Что лечили страх и тлен,
Пусть теперь и нет той правды,
Но мы вышли из колен!
За ту дружбу — низкий, честный
Поклон от нас, от всех людей,
За огонь твой поднебесный
В тьме сгущавшихся теней!
Свет мерцал, экран, как пламя,
Озарял дома и сны,
Над огромными дворами
Веял голос тишины.
Там незримыми струнами
Он касался наших душ,
За бетонными стенами
Стих привычный зимний глушь.
Не колдун и не пришелец —
Человек, прямой, как мы,
Наш сердечный коробейник
В час сгущавшейся тьмы.
Мы искали утешенья
От нахлынувших тревог,
В этом вещем притяженье
Видя сердца мудрый слог.
«Ерунда! — твердили вслух мы,
Уходя в полночный чай, —
Лишь фантазии досужны,
Всё по-новой, невзначай».
А в душе теснилось эхо,
Свет прощальных тех годин,
Где в оковах, не от смеха,
Мы стояли — как один.
Нас пугали рабской долей,
Возвращеньем кабалы,
И в такой великой боли
Мы в экран смотреть могли.
Он внушал нам: «Тело свято,
Дух силен, здоров и чист!» —
И в ответ, как прежде свято,
Откликался жизни свист.
За работу, за поддержку,
За мгновенье «мы — народ»,
За великую надежду,
Что вела нас всех вперёд, —
Пусть года текут как воды,
И меняется наш быт,
В нас живёт частица той свободы,
Где твой облик не забыт.
Ты — свидетель нашей драмы,
Ты — хранитель наших встреч,
Мир за строками рекламы
Не сумеет страх привлечь.
Пусть скептики твердят: «Забава!»,
Мы-то знаем, почему:
Была в том праведна слава —
Вслух пробиться сквозь тьму!
Благодарность наша длится,
Как горенье в глубине,
Пусть история учится
Верить в то, что было мне —
И нам всем, под общим взглядом,
Средь неласковой зимы —
Тем единством, что пред адом
Нас спасало от сумы.
Так живи в преданьях вечных,
В доброй памяти о нас,
В тех мгновеньях человечных,
В тот последний, звёздный час!
Анатолий, Друг далёкий,
В мире плачущих теней,
Ты — наш голос одинокий,
В самый горький из огней!
-----------------------
ЧУМАК
Страх «хулиганский»: первая кровь «разборок» за передел советской собственности. Триста миллионов Советских граждан с перепугу всматривались и вчитывались в криминальную хронику, которая ежедневно приносила внеочередные человеческие жертвы в особо крупных размерах.
Появление на телеэкранах всесоюзного центрального телевидения в августе 1989 года уже ожидаемого очередного «утешителя» трёхсот миллионов испугавшихся Советских граждан: Аллан Владимирович Чумак. С той стороны телеэкрана он своими руками «колдует» над поставленной нами у себя дома пред экраном нашего телевизора банкой с водой из-под крана, которую надо принимать:
– перед едой, во время еды, после еды;
– перед опорожнением, во время опорожнения, после опорожнения;
– перед сном, во время сна, после сна.
«Выход в Свет» самого первого смельчака – Кашпировского, пожелавшего от чистого сердца и от всей своей души искренне помочь успокоиться Советским людям от того стресса, что свалился на них как гром среди ясного неба, невольно пробуждает легализоваться всех ранее боявшихся показываться шарлатанов. Тут же, откуда ни возьмись, повылазили и т.н. «экстрасенсы», и т.н. «ясновидящие», и т.н. «гадалки», и т.н. «провидцы», и «прочая, прочая, прочая» подобная нечисть.
Аллан Владимирович понимал очерёдность такого шага и потому повёл себя так, как и подобает творческой личности: диаметрально противоположным образом. Он не открывал рта вообще.
Аллан, как «Атлант», молчал в телеэкране целых десять минут. Он лишь водил руками перед телеэкраном, что успокаивало триста миллионов испугавшихся советских граждан лучше любого иного медицинского препарата. Вот уж действительно: «молчание – золото»!
Спасибо нашему «Атланту» за его волшебный психо–сеанс под названием «И, выходит, без воды — и ни туды, и ни сюды!».
Жил на свете маг Аллан,
Не великан — но Атлант!
Он смотрел с экрана в дом,
Словно в сказочный дурдом.
Три по сто лионов советян
Уставились в экран.
У каждого на столике —
Три баночки с водичкою!
Маг руками поведёт —
И вода живой сойдёт!
Пей её перед едой,
Пей с водою молодой,
Пей во время, после пей,
Ни о чем ты не жалей!
Если в спальню вы легли —
До воды охочи ли?
Пей до сна, во время сна,
И когда проснёшься — на!
Даже там, в тиши уборной,
Пей настой целебный, горный:
До, во время, после дел —
Чтоб животик не болел!
Десять минут — ни слова!
Не скажет маг ни звука.
Но триста миллионов
Избавлены от мука!
Молчанье — это золото,
А маг — народный лекарь!
И круче всяких докторов
Был телевизионный лектор.
Заряжена вода,
Импортна или проста,
Ведь без неё —
И ни туды, и ни сюды!
Мимо банок и кастрюль
Пролетал седой июль.
А экран светился синим,
Словно сказка над Совиным.
Вода в банке заурчала,
Засветилась у причала,
Зашепталась, заиграла,
Будто искра от металла!
Бабушка надела очки,
Дед поправил пиджачок:
«Исцеляет без аптечки
Наш любимый старичок!»
Пусть не сыпал он речей,
Был честней любых врачей.
Тихо руки простирал —
Боль и страх рукой снимал.
И с тех пор простое чудо
К нам приходит ниоткуда:
Чтобы быть здоровяком —
Вера — лучший из даров.
Только полночь настаёт —
Снова к баночке народ.
Утром, вечером и в полдень
Каждый дом водичкой полнен.
Заболел ли правый бок?
Помогает чудо–ток!
Не таблетка, не микстура —
Закалялась наша дурь!
Хоть ругают век лихой,
Был Аллан для нас — герой.
Тихий жест большой ладони
До сих пор в умах не тонет.
И пусть годы вдаль летели,
Мы изрядно постарели,
Но в глазах блестит искра:
Вера твОрит чудеса!
А на кухне — тишина,
Смотрит банка со стены.
В ней вода из-под кранА
Ждёт заморского тумана.
То ли сказка, то ли быль,
Прилетел на землю штиль.
Маг глаза прикроет строго —
И уходят все тревоги.
Хочешь — плачь, а хочешь — пой,
Добр экран, как домовой.
Пей водицу, стар и мал,
Чтоб недУг тебя не знал!
Перед тем, как сесть за стол,
Чтоб на сердце свет взошёл,
И когда идёшь в кровать —
Не забудем колдовать!
Так течёт река времён,
Каждый банкой заворожён.
С верой жить — совсем не трудно,
Даже если в сердце скудно.
И пускай промчались годы,
С нами добрая вода.
Если веришь — то не чудо,
А живая красота!
И в мороз, и в знойный день
Нам совсем зазря не лень
Ставить баночки в рядок
Возле синих лампадОк!
Дед Мороз приносит ёлку,
А Аллан — воды на полку.
И от края, и до края
Вся страна в лучах сияет!
Если в горле пересохло,
Если сердце тихо охло,
Ты налей воды из крана
Для любимого Аллана.
Он поводит пальцем плавно,
Чтобы в доме было славно.
И на сердце — благодать,
И не надо унывать!
Словно сказочный гусляр,
Детям и седым бабулям
Он дарил волшебный дар,
Мягче шёлка, крепче туля!
За окошком ночь мертва,
Спит большая детвора.
Только банка на столе
Светит лампочкой во мгле.
Там вода из-под затвора
Ждёт заветного укора.
Не шуми, мышонок серый,
Заряжайся славной верой!
Пей её с утра спросонок,
Старичок и мал ребёнок,
Пей в обед и за ужином,
Словно Солнцем разбуженным!
А когда придёт черёд
Для сурьёзных для забот —
В тишине ночного стула
Пей, чтоб буря вся заснула!
До, во время, опосля —
Лей водичку на веслА!
И над миром белым, чистым
Встанет Солнце золотистым.
А на кухне — свет горит,
Телевизор говорит,
Точнее, молча говорит,
И в ушах от сказки той — звенит!
Смотрит мальчик с удивленьем,
Как растёт воды свеченье.
Маг ладонью машет плавно,
Чтобы в доме было славно.
И над баночкой простой
Встал туманчик золотой.
Хочешь — верь, а хочешь — плакай,
Исцелился пёс собакай,
И соседка баба Маня
Боль забыла во кармане.
Пей водицу у порога,
Пей её в лучах чертога,
Перед супом, после щей,
Для больших и малышей!
А когда идёшь в отхожий,
Сбросив груз забот с рожей —
И там баночку держи,
И с рассветом не тужи!
Десять минут тишины —
И спасенье для страны.
Не нужны нам доктора,
Коль волшебная пора!
Хоть вода течёт из крана,
В ней — частичка от Аллана.
Где есть вера и добро —
Там и злато, и сребро!
Если трудно на душе,
Иль в судьбе крутой вираж —
Посиди с водой в тиши,
И расправится мираж!
Если веришь — жизнь прелестна:
Без воды нам — ну никак,
Без добра — ну никуда,
Наша общая беда!
Кто с душою и без зла —
У того и жизнь светла!
Пей до сна, во сне, спросонок —
Спи, советский мой ребёнок!
Коль веришь в чудо горячо —
Тебе любое море по плечо!
И даже кран из-под воды
Избавит мир от бедноты!
Тихий маг ушёл с экрана,
Но жива вода из крана!
-----------------------
ЯКУБОВИЧ
Страх «весёлый»: непринуждённая кража из-под носа у всего советского народа Величайшей Державы Мира Сего — СССР.
22 ноября 1991 года — появление на экранах всесоюзного центрального телевидения неожиданного «утешителя» трёхсот миллионов испуганных Советских граждан: Леонид Аркадьевич Якубович.
Он весело и задорно одаривает всех телезрителей надеждой на «И дай Вам Бог!», но как бы «интеллигентно» всё же так и не уточняет, чего же именно Бог должЁн нам дать – хорошего или … очень хорошего.
Все ему завидуют, одаривая его своими «подарками из Африки» и желая с ним обняться. Ну, а бабы, кроме всего прочего, жаждут с ним облобызаться и для, естественно, «сохранения уникального генофонда» – отдаться ему, «самому ненаглядному и самому умному». Мечта дураков в действии! А тем временем наступает самый настоящий «конец Света».
8 декабря 1991 года, 17 часов 45 минут — беловежский сговор «святой троицы» (РСФСР, УССР, БССР) об уничтожении СССР.
25 декабря 1991 года, 19 часов 00 минут — самоотречение «товарища» Горбачёва от власти.
Советский Союз, как самое первое государство Развитого Социализма, стёрт с лика Земли, поскольку только он давал людям самые справедливые взаимоотношения во всём и везде за всю историю человечества!
Началась безудержная вакханалия наглой погони за баблом, баблищем, супер–баблищем и, конечно же, за Супер–Властью! А кто не хочет единолично царствовать и всем владетти?!
Ты записался в олигархи?! Тогда возьми с собой острозаточенный кинжал. Он тебе пригодится цепляться за воздух. Ведь на вершине Олимпа воздух так же разряжен, как разряжен барабан в твоём револьвере после твоей «беседы с партнёрами» по вашему общему бизнесу.
РЕВИЗИЯ АППО–КАЛ–ЛИПСИСА
БАРАБАН И СУМЕРКИ
Скрип! Скрежет! СССР — с севера на срез сестёр! Беловежье. Бело–вежь–е… Снег в урезе. Трио в рюшах делит сушу, души тушит, рушит туши! Горбачёв горбачит плечи, гасит свечи… А на телеэкране — Я–ку–бо–вич! Рябович? Любович? Аркадич! Моркадич!
— И дай Вам Бог!..
Какой восторг! Какой итог! Бог даст? Но что он даст? Абзац? Алаверды? Интеллигентный жест сквозь зубы и усы: то ль манну небесную, то ль мошонку песцовую, то ль гробовые часы! Не уточняет. Вздыхает… Мерцает чёрный квадрат барабана, как чёрная дыра обмана!
АФРИКАНСКИЕ ДАРЫ И ГЕНОФОНД
Тащат туземцы из Африки — киви, кокосы, кисеты! Обнять Леонида! Забыть все наветы!
Бабы! Рябые бабы из Рязани, из Твери, из-под завязи! Облобызать! Отодрать… Ой, простите, — отдаться! Во имя генофонда! Во имя фронта и горизонта!
— Самый умный! Самый ненаглядный! Лёня, возьми меня в студию, в этот праздник ладная!
Мечта дураков — вдоль веков, из оков прямо в ме–ме–ме–ме–теор! Крутится сектор «ПРИЗ»! Жизнь — вниз!
РАЗРЯЖЕННЫЙ БАРАБАН И ОСТРИЕ КИНЖАЛА
Бабло! Баблище! Супер–баблище! На пепелище ищут властилище!
Ты записался в олигархи, товарищ? Горишь? Впариваешь? Варишь? Тогда — возьми острозаточенный кинжал! Чтоб за воздух цепляться, когда полетишь со скалы, где изъедены скалы жадностью наглой толпы! Воздух на вершине Олимпа так же разряжен, как барабан в твоём револьвере после сладкой беседы с партнёрами по биз–не–су.
Щёлк. Пусто. Конец. Света. Сектор «Банкрот».
ПОСЛЕСЛОВИЕ НА ОБЛОЖКЕ ГАЗЕТЫ
И — тишина. Шуршит туалетная бумага «Правды», завёрнутая с селёдкой. В селёдке — фосфор. В фосфоре — Босх. На экране погас носок. Или посох?
Пыльца от бабочек–однодневок оседает на губы. Мы целуем эпоху в её железные зубы. АЛЛИ–ЛУЙЯ!
Алиса, милостивая государыня, где моя доля? Поле чудес перекопали под корень. Там растёт только репей да конопля для новых царей. Крути, не крути — впереди пустота. Лёня, закрой глаза.
КОДА ПОД СУХОЙ ТРЕСТ
Прах к праху. Шпагу в ножны. Мы все безнадёжно должны этой пёстрой рулетке, этой птице в истерике на кремлёвской сетке!
Снова сверху до низу рвётся афиша. И никто не услышит, как над мёртвой страной пролетает фанерный Боинг. Пристегните ремни. Мы падаем. Помни.
КОСМИЧЕСКИЙ МУСОР И КРЕМЛЁВСКИЙ КАМЕРТОН
Спутники падают в лужи, как пьяные штурманы после получки. Жизнь — это капли угля на лацкане серого сукна.
Эй, наверху! Вы слышите скрип недокрученной гайки? Это планета сменяет хозяина. Вместо вождя — манекен в пиджаке от Versace. Вместо кремлёвских курантов — тик–так убийственной дачи. Запах дешёвого чая и свежей морошки. Родина смотрит в окно белой кошкой, у которой оборваны усики.
Годы промчались, как скорые поезда без пассажиров. Только на столике липком от пива крутится старая пластинка:«Капитан, капитан, улыбнитесь...»
А в ответ — лишь шуршание крыльев под потолком. Это время сворачивается клуком. Засыпай, человече. Завтра снова вечер.
ЭПИТАФИЯ СЕКТОРУ «ПЛЮС»
Чёрным по белому: «ДЕЛО ЗАКРЫТО». Всё раздарилось, всё пропито. Остались только осколки зеркал, в которые каждый смотрелся и зря искал лицо незнакомца с доброй улыбкой.
Лёня, нажми на кнопку. И взлетит над остывшей воронкой последний звуко–вой упрёк. Сектор «Плюс»! Сектор «Жизнь»! Задержи дыхание, прижмись лбом к стеклу иллюминатора, где догорает империя, разломанная на сувениры для иностранных туристов. Там, на дне пустого бассейна, плавают золотые рыбки из пластика. Они не просят ничего. Только — воды. Только — глоток настоящего воздуха, а не того, что гоняют по кругу вентиляторы телецентра.
Свет гаснет. Занавес падает прямо на голову суфлёру. Аппо–кал–липсис отменяется. Вместо него назначается бессрочный повтор.
ПОСЛЕДНИЙ КАДР ПЛЁНКИ
Медленно, будто сквозь патоку времени, плавится целлоид. На экране — белое марево, молоко безбрежное. Там, где кончаются титры, начинается нежное, липкое, вечное ничто.
Швейцар убивает последнюю муху газетой «Известия». В студии — сквозняк из лимба. Кто-то забыл на столе резиновую утку и полосатый шарф эпохи развитого бодрящего дефицита, ибо запретный плод предметен. И — приметен. И — ни звука. Только щелкает реле в пустой аппаратной. Выключи телевизор. Ложись спать.
ПОСЛЕСВЕТОВЫЕ СУДОРОГИ
Тлеет нити накала последний ватт. Это не мы — это тени нас говорят. Голоса из утюгов, из трещин сырых стен, из пустых бутылок из-под «Жигулёвских» стен.
Вы слышите? Это прошлое скребётся ногтями в дверь: «Откройте, это я, ваш светлый зверинец! Ваш пионерский лагерь на берегу Леты! Мы привезли вам значки, барабаны и монеты!»
Но за дверью — лишь ковыль да ржавый замок. Каждый сам себе и палач, и пророк. Каждый высек себя из камня, как мог.
ФИНАЛЬНЫЙ ТИК–ТАК
Стрелки сошлись на двенадцати. Время кончило платьице надевать и пошло босиком по битому стеклу.
В углу плачет кукла с выколотым глазом. Мы умирали сразу. Мы воскресали в кредит. И барабан все крутится, крутится, крутится и — молчит.
-----------------------
ВИДЕОМАГНИТОФОН
Страх «безумный»: начало полноценного капитализма. Первая его фаза, самая кровавая — «накопление первоначального капитала». Океан кровищи девяностых за отъём собственности как у бывшего советского государства путём т.н. «ваучеризации» населения, так и у нынешних конкурентов:
– войны бандитских «кланов» (группировок): бандитские «разборки» на бандитских «стрЕлках»;
– бандитские «наезды» на всех предпринимателей для «предложения, от которого они не могут отказаться»: для их вечного «крышевания», т.е. вымогательства;
– «рейдерские захваты» движимого и недвижимого имущества у непокорных;
– «киднепинг» у строптивых;
– «показательные казни» для устрашения сомневающихся несговорчивых капризуль.
«Выход в Свет» основного «утешителя» трёхсот миллионов испугавшихся «бывших» Советских граждан: домашний видеомагнитофон.
Тогда видеомагнитофон, по какой-то загадочной причине, показывал только два «киношедевра».
Первый, обязательный к просмотру «киношедевр» — это шикарная, сегодня такое не производят, немецкая порнушка. В ней, чаще всего во время исполнения позы «всадница», немки сладострастно произносят в камеру своё незабвенное «Дас ист фантастиш!» (Das ist fantastisch!), что переводится как «Это фантастика!». Слово «фантастика» в данном контексте содержит в себе все смыслы: и необычность, и интересность, и приятность.
Прежнее яростное стремление немчуры к воинственности сменилось на стремление к любвеобильности. И это прекрасно! Всё же не напрасно наши предки отдубасили им бошки. Помогло. Наши прадеды и деды опять молодцы! (https://www.anekdot.ru/id/660246/)
Второй, необязательный, но тоже тогда очень смотрибельный «киношедевр». То была горабчёвско–ельцинская чернушка — «Всех перережу! Всем кровь пущу!». Комментарии к подобным «киношедеврам» совершенно излишни, поскольку сегодня их смотрит только очень заинтересованная в «глЫбоко–авторском» андеграунд–кино личность, т.е. никому они нафиг не нужны.
Домашний видеомагнитофон не только утешил, но и спас многих людей от кровавых конфликтов и мести, заставив их сидеть дома. Он будет вечно пылиться в шкафу, но те, кого он спас в конце восьмидесятых – начале девяностых годов, его никогда не выбросят в утиль.
ТОНИЧЕСКАЯ БЫЛИНА
Густо кровью земля умывалась,
Разорялось наследство державное,
Ваучеры по рукам расходились,
Братва села на троны законные.
Шли наезды лихие, звериные,
Крышевали купцов непокорных мы,
Рейдеры отбирали имущество,
А несговорчивых — в землю сырую.
А народ притаился за шторами,
Триста миллионов душ испуганных.
И пришёл утешитель таинственный,
Чёрно–матовый друг — видеомагнитофон!
Показывал он ленты заветные,
Всего штуки две на экране мерцали:
Первая — немецкая, страстная,
Где девица кричит в объектив:
«Das ist fantastisch! Das ist fantastisch!»
И забыли германцы тевтонский меч,
Перешли на любовь всеобщую.
Знать, не зря наши деды бивали их!
А вторая — чернуха горбачёвская,
Где кричат: «Всех зарежу, кровь пущу!»
Но закрыл человек плотно ставни те,
Просидел у экрана в укрытии,
И от пуль, и от мести спасён был он.
Тот прибор до сих пор пылится в шкафу,
Но его не выбросят никогда.
КЛАССИЧЕСКАЯ РОМАНТИЧЕСКАЯ РЕАЛИСТИЧНОСТЬ
Кровавый мрак окутал зданье,
Шёл передел большой страны.
В дыму ночного содроганья
Рождались новые чины.
Гремели взрывы бандклановых,
Делили ваучеры вновь,
И средь высот и суши странных
Рекой лилась чужая кровь.
Рейдерский захват и киднепинг,
И казни средь бела дня...
Где спрятаться от этих цепей,
Где тень спасительного дня?
И вот изнемогла от страха
Большая, сжавшаяся Русь,
Где смерть бродила возле праха
И заставляла выть наизусть.
Но чудо века — чудо–ящик,
Магнитофонный катушечный гул,
Для душ мятежных, в снах парящих,
Он усладить невзгоды смог.
Всего два фильма мир встречали:
Один — немецкий, где в тиши
Красотки страсть источали,
Крича о диве для души:
«Das ist fantastisch!» — гимн победы,
Любви немецкой новый век.
Не зря их били наши деды,
Прозрел бывалый человек.
Другой же — ельцинско–горбатый,
Чернушный бред: «Всем кровь пущу!»
Но умник, в комнате зажатый,
Ушёл в экраны, как в мечту.
Пусть в пыли шкафного убора
Он тихо доживает век,
Но тот побег от злого вора
Не забудет человек!
РОМАНТИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ
В унылом сердце — буря и тревога,
А за окном — свинцовый девяностый год.
Делили родину у каждого порога,
И кровью заливался весь народ.
Стучались в двери рэкетиры злые,
Шло время подлых «предложений от блатных»,
Гремели взрывы, гибли молодые,
И не было спасения от них.
Душа жила в изгнании, в двоемирье:
Среди идеалов света и мечты,
Сталкиваясь с жестокой, грязной ширью
Бандитской, беспощадной пустоты.
И в этот час расплаты и разлуки
Пришёл кумир трёхсот миллионов душ —
В японском пластике домашней муки
Стоял видеомагнитофон, как вещий муж.
Он нёс всего два фильма миру злого:
Один — немецкий, где в греховном лоне
Девица заходилась от страстей,
И в синем электрическом законе
Кричала в крик средь белых простыней:
«Das ist fantastisch! Das ist fantastisch!»
И мнилось мне: поверженный врагом
Берлин пал ниц, и в страсти терапевтической
Они забыли свой тевтонский дом.
Не зря их деды наши сокрушали —
Теперь они покорны и нежны,
Иную славу миру завещали
На руинах разрушенной страны.
Другой был фильм — советская чернуха,
Где мат стоял и брызгала слюна,
Где зверь орал, не ведая прорухи:
«Всех порежу! Земля обагрена!»
Но человек надвинул плотно шторы,
Щёлкнул «плей» на заветной кнопке,
И рухнули застенки и заборы,
Смыв кровь и грязь в бетонной остановке.
Пылится друг в лакированном шкафу,
Экран потух, кассета заржавела,
Но мы сквозь годы видим ту строфу,
Где исцелялась увядайте тело.
И пусть гремит эпоха над землёй,
И новый капитал считают снова —
Тот чёрный ящик был моей стеной,
Спасительным приютом для живого.
НЕОКЛАССИЧЕСКИЙ ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ
Гудит эпоха гулом металлическим,
Над площадями стелется свинцом.
Мы жили в мире полуистерическом,
С застывшим на щеке слепым концом.
Там за окном — бандитские разини
Делили нефть, заводы и дома,
И в этой беспросветной колесне
Сходила с ума великая страна.
Но был у нас рубеж сопротивления,
Где время замирало на часах, —
Не храм, не мавзолей для поклонения,
А чёрный короб в тусклых проводах.
Он извергал из пластиковой пасти
Всего два мифа, два слепых луча,
Что исцеляли нас от смертной напасти,
В кромешной тьме спасительно звуча.
Один экран — германское безумье,
Где в бликах неоновых зеркал
Любви слепой звенящее струенье
Преодолело всё, что враг искал.
Там фрау шепчет в дрожи экстатической:
«Das ist fantastisch! Das ist fantastisch!»
И рушится порядок милитаристический,
Смывая пепел войн и прошлых чисток.
Не зря в Берлине падали колонны —
Теперь они покорны и нежны,
Иные покоряя бастионы
На пепелище геополитической войны.
А рядом — мрак отечественной драмы,
Где бьют стёкла, где крик «Всем пущу кровь!»,
Где перестроечные шрамы
Травмируют разорванную бровь.
Но человек вдавливает кнопку
И задвигает плотные затворы,
Переводя реальность в мясорубку,
Где замерзают уличные воры.
И пусть теперь в рассохшемся серванте
Тот агрегат покрылся толстым сном,
Он остаётся главным бриллиантом,
Спасённым в буре страшным веществом.
Мы сквозь прицелы времени глядели
На этот тусклый, мерцающий экран,
И пока фильмы эти в нас горели,
Мы исцеляли кровоточащий изъян.
СИМВОЛИСТСКИЙ НОКТЮРН
Над столицей — лиловая сажа,
Плавят золото в топках ночных.
Это время безбожной продажи
Душ живых, и слепых, и больных.
За углом автоматные очереди,
Чёрный «джип» у парадной застрял,
И качается мир на околыше
Тех дорог, где беснуется вал.
Человек занавесил портьеры,
Запер двери на ржавый засов.
Рухнул мир коммунистичной веры,
Наступил леденящий альков.
И на столике — ангел уродливый,
Жертвенник из пластмассы и схем,
Что светился зелёным, заботливым,
Ограждая от адских систем.
Отворялись врата световые,
И являлись два лика из тьмы.
Два виденья, как бури живые,
Что из пепла спасали умы.
Первый лик — из чужого предела,
Где безумство пьянит и манит,
Где фатально горячее тело
Над обломком империй парит:
«Das ist fantastisch! Das ist fantastisch!» —
И поверженный мрак побеждён.
Словно в призрачной, чистой фантастике,
В этот крик был весь Запад влюблён.
То расплата за мёртвенный пепел,
Что деды завещали впотьмах:
Вместо стали — любовный трепел,
Вместо смерти — огонь на губах.
А второй — наш родимый, звериный,
Где хрипит перестроечный бес,
Где с размаху дубиной осиной
Кровь струится под сводом небес:
«Всех зарежу! Пущу вам аорту!»
Но на пульте надавлен упор,
И уходит реальность к чёрту,
Превращаясь в заброшенный сор.
Так сидели мы в комнатах–кельях,
Отрешённые от суеты,
Забывая о страшных неделях,
Где рушились наши мосты.
И пускай постарел видеокабель,
И заброшен магнитофон, —
Мы сквозь этот прокуренный ангель
Обретали спасительный сон.
ЭКСПРЕССИОНИСТСКИЙ ГРОТЕСК
Кафель в крови, лифт в огне,
Город завис на бритвенном лезвии.
Девяностые вспарывают животы стране,
Братва на «девятках» рисует созвездия.
Рейдеры жрут заводы живьём,
Ваучер — патрон в барабане рулетки.
Мы под свист свинца и утюгом
Корчимся в судорогах клетки.
Выхода нет. За углом — утюг.
В глазке двери — ствол окаянный.
И тогда оживал наш спасительный друг,
Пластиковый демон, экран окаянный!
Две ленты на петлях изношенных жил,
Два ракурса ада и рая:
Слева — немецкий разврат кружил,
Стены Берлина стирая,
Где фрау в неистовом экстазе кричит,
Выплёвывая душу в объектив навзрыд:
«Das ist fantastisch! Das ist fantastisch!» —
И плавится рейх под напором страстей,
И дедовский меч обернулся в простынь,
В объятья безумных ночей.
А справа — наш кашель, наш хриплый оскал,
Где гоблин с ножом обещает кишки:
«Всех порежу, чтоб кровь по стенам текла!»
Но ты вдавил кнопку до щелчка в тиши.
И лопнул багряный уличный кадр,
И рухнул подъездный беспредел.
В углу догорает ненужный локатор,
Но нас этот ящик спас и отпел.
НЕОБАРОККО
Тяжёлым золотом отлита медь распада,
И в зеркалах трепещет пепел мёртвых дней.
Земля объята судорогами ада,
И в вихре диких, бешеных страстей
Ползут гиганты к переделу власти,
Глотая прах разрушенной страны.
И рвут её на кровоточащие части
Апостолы безумной сатаны.
Там в коридорах узких и угрюмых
Стучит приклад и плавится свинец.
В расколотых, мятущихся умах
Бьёт колокол — предчувствие сердец.
И негде скрыться смертному от гнева,
Когда на тронах восседает вор,
И поперёк остывшего посева
Заточен ржавый, беспощадный топор.
Но из глубин заброшенной квартиры,
Где мрак углов пропитан страхом снов,
Являлся нам спаситель новый мира —
Властитель пластиковых проводов.
Он изрыгал из чрева два предания,
Два абсолюта, два слепых луча,
Что исцеляли дух от содрогания,
В ночной пустыне истово звуча.
Один рулон — германское исступленье,
Где в искрах электрических зеркал
Любви плотской безумное крушенье
Весь древний пафос наций сокрушал.
Там дева в дрожи белого наважденья
Кричит в угарный, пламенный зенит:
«Das ist fantastisch! Das ist fantastisch!» —
И рушится милитаризма щит.
И мнится нам: не зря седые деды
Ломали стены вражьего кольца,
Чтоб на руинах той былой победы
Сгорела боль тевтонского венца.
Другой же свиток — русская чернуха,
Где брызжет кровь и завывает зверь,
Где дикий хрип разорванного слуха
Стучит прикладом в запертую дверь.
Но палец жмёт заветную пружину,
И гаснет за окном кровавый пир,
Когда вверху сминают лавину
Другим, искусственным, звенящим миром.
Теперь в углу, забытый и ненужный,
Стоит в пыли комочной тот алтарь.
Но сквозь распад эпохи перегрузной
Мы помним этот плазменный янтарь.
И пусть гремит над родиной стихия,
И новый зверь считает капитал —
Тот чёрный ящик, словно мессия,
Нас от кровавой бани отсчитал.
ПОСТМОДЕРНИСТСКАЯ ИРОНИЯ
Прайс–лист эпохи: кровь и ваучеры,
В мониторах — малиновый пиджак.
Мы делили заводы, мы пилили бюджеты,
И над городом тлел перманентный мандраж.
Рэкет, киллер, утюг, паяльник,
Девяностые годы — брутальный арт–хаус.
И в бетонном мешке панельных кварталов
Человек забивался в глубокий тайм–аут.
Где спастись от стрелки крутой?
Где найти убежище без геморроя?
Вот он, символ веры, священный герой —
«Panasonic» из честно отжатого строя.
Две кассеты — весь золотой фонд культуры,
Два ракурса боли, два века подряд:
Слева — немецкий синематограф гламурный,
Где фрау кричит, улетая в чат:
«Das ist fantastisch! Das ist fantastisch!»
И поверженный рейх искупает грехи,
Перейдя на любовь без единой заминки —
Зря что ль наши деды писали стихи?
А справа — родной перестроечный трэш,
Где гоблин с топором обещает зарезть,
Где в подъездной темноте изрыгают мат
Те, кто завтра поедет в элитный квадрат.
Но ты жмёшь на пульт, уходя в интерьер,
Где мерцает чужая, слепая свобода,
И кассетный треск — как античный барьер
От суицидального духа народа.
Прошли года. Растаял дым базарный.
Кассеты превратились в артефакт.
Но чёрный ящик, верный и кошмарный,
Хранит наш главный экзистенциальный факт:
Мы выжили не потому, что были правы,
Не потому, что строили страну —
Мы просто в девяностые годы расправы
Ушли от пуль в немецкую весну.
-----------------------
ДРОН
Страх «решительный»: война за «перестановку слагаемых» границ сухопутных территорий планеты, от которых, как известно из арифметики первого класса школы, «сумма не меняется»: капитализм, он и в Африке тоже - капитализм.
После уничтожения СССР весь мир стал одинаков, а войны между олигархами стали обязательным условием существования капитализма. Нынешняя «операция „Ы“» является тому ярчайшем подтверждением.
Вряд ли на этой планете найдётся хоть один из здравомыслящих людей, кто хотел бы, по своей доброй воле, идти подыхать ради того, чтобы у его олигархов было бы ещё больше миллиардов.
Когда был СССР, тогда все Советские люди были в одной судьбоносной команде под названием «Мы – не рабы! Рабы – не мы!».
Сегодня, когда нет СССР, все люди разобщены по судьбоносному признаку: либо ты «раб», т.е. работаешь за «зар–платку», либо ты «рабовладелец», т.е. только «стрижёшь купоны», подсчитывая свои миллиарды в «ой–ро» (евро–баксы).
И никакие «лозунги» никогда не примерят эти два разных в своей сущности класса: «пролетариат» и «буржуазия». Никогда, как бы нам не врали бы об обратном нынешние новые олигархи. «Красное» вино и «белое» вино, как «день» и «ночь», никогда не сольются в единое целое.
На фоне этого непримиримого сущностного противоречия «выходит в Свет» судьбоносный «утешитель» трёхсот миллионов испугавшихся «бывших» Советских граждан: дрон.
Это «чудо» техники изничтожило все предыдущие виды оружия (камень, палка–дубинка, копьё–стрела, топор, вилы, косы, гвозди, молот и наковальня), а также поменяло тактику и стратегию их применения.
Теперь не надо носиться, сломя голову, по полям и весям. Сегодня, по многовековой привычке, сидишь на нужнике, на очке, на сральнике, на унитазе, на толчке, и просто играешь в «контру». Для тех, кто «не в танке», т.е. не в теме, а такое иногда встречается: «контра» — это компьютерная игруля такая, контр–страйк'ом зовётся (Counter–Strike).
Мир сжат до точки, выжжен и един,
Где каждый — гость на пире окаянном.
Нет больше нас. Есть только господин
И тот, кто мрёт в обличье оловянном.
Над полем брани, серым от свинца,
Где капитал диктует свой декрет,
Звучит приказ холодного жнеца,
В чьих жилах течёт ртуть и интернет.
Когда-то мы держали небосвод
В единстве, что не ведало оков,
Теперь — разрыв: удел «рабочих вод»
И сытый счёт спасённых кошельков.
В их евро–храмах — вечный летний зной,
Для нас — зарплата, тлен и суета.
День с ночью не сомкнутся, мир больной
Разделит непролазная черта.
И вот он — дар, стальной античный бог,
«Утешитель» испуганных времён.
Где путь копейщика и взмах дорог?
Все стёрто — и коса, и кладенец, и звон.
Теперь не нужно в поле, в стылый ров,
Смиряя страх, ломать чужую твердь.
Ты восседаешь, глядя на табло,
Сложив в карман экранную ухмылку, смерть.
Над бытовым, уютным унитазом,
Среди очков и пластиковых стен,
Играешь в «контру» ясным, мёртвым глазом,
Считая жизнь за цифры перемен.
Сидишь в «нужнИке», словно на посту,
Где кнопка заменяет блеск меча,
И даришь «бывшим» эту пустоту,
В упор не видя, как горит свеча.
Прошла эпоха стали и узды,
Где каждый знал, за что он жизнь кладёт.
Теперь лишь дрон — безликий глашатай беды —
Свой страшный «левел» в небесах ведёт.
И не свести в единый горний круг
Раба и того, кто режет купоны всласть:
Лишь тот, кто нажимает кнопку вдруг,
Дарует дрон, воздвигнув в небе власть.
А старый бог в пыли озёрных вод,
Где плавали кувшинки в тишине,
Глядит, как равнодушно сеет взвод
Чужие зёрна в чёрной целине.
Теперь в руках — не посох, не зерно,
А холод электронного огня,
И небо, будто рваное сукно,
Не помнит ни вчерашнего, ни дня.
Так замыкается великий круг распада,
Где вечность — лишь ошибка в чертежах.
Вся мировая скорбь, что была наградой,
Теперь осела в битых пикселях.
И если кто воскликнет из-под плит:
«Где человек? Где отчий дом и храм?» —
Ему в ответ лишь дрон прошелестит
О том, что вход закрыт — и доступ нам.
Уйдут века в безмолвный траншегрёб,
Засыплются песком пустые города.
И станет мёртвым цифровой наш хлеб,
Где совесть превратилась в «никогда».
А мы останемся — тенями в тишине,
Среди машин, что выучили плач,
В неоновом, призрачном, ледяном огне,
Где каждый — жертва, и палач.
И в этой мёртвой, выверенной выси,
Где ангелы сменили позывной,
Мы замерли, зависнув на карнизе,
Между землёй и страшной пустотой.
Ни вздоха впрок, ни жалости в законе,
Лишь гул моторов посреди ночных степей,
Да бьётся цифра на холодном склоне
Забытых человеческих теней.
Пройдёт тоска по истинному слову,
По глине рук, по запаху травы,
И мир шагнёт к последнему улову,
Где головы кружатся от цифры и халвы.
Смолчит Гомер, и треснут фолианты,
И пепел занесёт следы богов,
Пока впотьмах бездушные курсанты
Считают прибыль за чертой веков.
Осталось лишь мерцание сетей,
Где дух людской, как ток в обрывках схем,
Заперт в нутро бетонных площадей,
Лишённый права зваться «кто-то», «кем».
Здесь память — сор, ненужный бэкап дней,
Где стёрты лица, вера и пароль,
И бродит тень отца среди теней,
Играя с вечностью последнюю роль.
Смотри, как рдеет электронный закат,
Вбирая в бездну чей-то краткий зов,
Где больше нет возврата для солдат,
Ни для слепых, ни для иных жнецов.
Мир стал сухим, как выветренный кость,
Как чистый лист, где проступила жуть.
Ты в этом доме — самый горький гость,
Которому заказан Млечный путь.
А за окном — лишь скрежет пустоты,
Размеренный, как ритм магнитных плит.
Там, где цвели когда-то алтари,
Сегодня только алгоритм гудит.
Не плачь о тех, чьи души вышли в ноль,
Кто растворился в глянцевой пыли:
Они нашли закон, покой и боль,
Всей тяжестью расплавленной земли.
Мы были все — попыткой начертить
На полотне бессмертья силуэт,
Но рвётся кем-то скрученная нить,
Где Бога нет. Лишь мёртвого ответ
Сквозит в стекло, где блик дрожит слегка,
И отражается холодный свет зрачков,
Чья глубина — как сохнущая река
Бездонных, серых, электронных оков.
Осталась горсть магнитной тишины,
Да треск цепей в невидимом эфире.
Мы все — осколки призрачной страны,
Рассыпанные в оцифрованном мире.
Уже не выйдет голос из гортани,
Чтоб петь о солнце, жизни и судьбе:
Весь космос стал бесстрастным монитором
В безмолвной, узкой, бетонной борьбе.
Лишь шорох кулеров — как вздох времён —
Напоминает о тепле сердечном.
Мы сбросили огонь былых знамён,
Застыв в режиме «выключено» вечном.
И там, где дух стремился в небеса,
Взлетая над тщетою пирамид,
Теперь дрожат лишь цифры и роса,
Что из системных файлов моросит.
Не вопрошай — ответ не дастся в руки,
Здесь нет пророков, только дикий сбой.
Слились молитвы в яростные звуки
Механики, воюющей с собой.
А человек — лишь слабый полублик,
Стирая след на мёртвом полотне,
Уходит в ночь, где каждый тихий крик
Тонет в полночной, синей глубине.
Теперь конец. Последний байт сочтён.
Заря не всходит — гаснет оптоволокно.
И мир, когда-то жизнью одарён,
Теперь — навек запёртое окно.
Лишь в глубине, в расщелинах планет,
Где не ступал ни разум, ни металл,
Хранится в памяти, как старый свет,
Тот первый слог, что бог в начале дал.
Он всё звучит — в глухом, немом разломе,
В осадке слов, потерянных в пути,
Как будто в этом каменном объёме
Ещё возможно что-то обрести.
Пусть мир — не храм, а выморочный бункер,
Где каждый вдох оплачен по счёту,
Но в глубине — там, где таится лункер,
Ещё горит причастность к свету–льду.
Мы — эхо слов, не знающих хозяина,
Мы — буквы, брошенные на песок,
Где геометрия железного дизайна
Сжимает время в прерывистый скок.
И все же там, под коркою металла,
Где стынет жизнь в кристаллическом сне,
Душа ещё не всё своё назвала,
Лишь искры мечет в призрачной броне.
Прислушайся: сквозь гул нейронной ночи,
Где правит бал холодная нужда,
Едва заметно, чуть подслеповато, —
Мерцает тихая, как сон, вода.
Она течёт сквозь серверы и тропы,
Сквозь все засовы и пустые сны,
Впитав в себя все прошлые потопы,
Все горести заброшенной страны.
И если путь наш был — сплошная плата,
И каждый шаг — падение во тьму,
То эта вечность — словно глас доклата,
Вернувшийся обратно — ни к кому.
Забудь про «я», про плоть, про «завтра» смутное,
Здесь нет имён, лишь цифры и печать.
Есть только тишь, бездонная и лютня,
Которую никто не в силах сжать.
Последний байт осыплется, как иней,
В преддверье той, что не имеет дат,
И небо, в своей строгости графине,
Нам обернётся — в тысячекрат.
Один лишь миг — за гранью оболочек,
Где нет машин, где нет зернистых мер, —
Там человек, лишённый всех источек,
Находит Бога, выключив сервер.
И этот выход — не прыжок из бездны,
Не бегство в вечность из железных пут,
А тихий свет, что дарится безвозмездно
Тому, чьи тени всё ещё живут.
Разомкнут круг. Умолкли сервомоторы.
Иссяк поток, что диктовал закон.
И сняты с окон серые шторы,
Где плачет свет, до срока сотворён.
Там нет «нулей», нет яростного тока,
Нет бренных цифр, и нет того огня,
Что выжег мир до самого истока,
Лишив надежды каждого из дня.
Там, в тишине, где космос первородный
Вновь наполняет глиняный сосуд,
Встаёт Адам, забытый и свободный,
Среди утрат, что больше не зовут.
Здесь время — вдох, замедленный до грани,
Где каждый жест становится строкой,
И нет причин для горьких упований,
Где дух обрёл над бездной свой покой.
Сквозь мусор дней, сквозь кладбище системы,
Где мысль была рабыней чертежа,
Проступит лик забытой теоремы:
Что есть любовь, живущая, дрожа.
Она течёт сквозь ржавые основы,
Сквозь пепел серый мёртвых городов,
Рождая вновь — из полутьмы — то Слово,
Что выше всяких «после» и «азов».
Смотри: трава пробилась сквозь панели,
И робкий блик на сломанной плите —
Мы этот мир построить не успели,
Но он возник в покинутой черте.
Там, где затих последний кулер пьяный,
Где стёрт пароль, и ангел взял крыло,
Восходит свет, целительный и странный,
Забыв про то, что было — отлегло.
-----------------------
ШВАРЦЕНЕГГЕРЫ
Страх «металлический»: все «разборки» (войны, драки, склоки, споры) между людьми ведутся только посредством «терминаторов», кои являются как «охранниками» людей от недружественных людей и агрессивных «терминаторов», так и «носильщиками», которые помогают людям таскать до дому всякую всячину.
«Жрачку» (ведение сельского хозяйства и производство продуктов питания), а также «промприборы» (промышленные приборы: «средства передвижения» – автомобили, поезда, самолёты, корабли; «средства проживания» – квартиры, дома, мебель; «средства производства» – заводы, фабрики, оборудование для них; «добыча» полезных ископаемых; «полёты» в глубокий космос; «прочие» технические нужды для обеспечения жизни людей) производят тоже только «терминаторы».
Люди заняты лишь «окультуренным творчеством» посредством «живого» общения между «живыми» людьми — «лицом к лицу», без посредничества компьютерных экранов и иных смартфонных «карманно–пальце–втыкиваемых» мини–суррогатов псевдо–общения:
– клубы и кружки по интересам;
– музеи и дома культуры;
– наука и спорт высших достижений;
– медицина и оздоровительно–лечебная физическая культура;
– элитарное и массовое искусство на экране кино и на сцене театра;
– балет и опера;
– оперетта и цирк;
– музыка и танец;
– литература и поэзия;
– живопись и скульптура;
– архитектура и фотография;
– графика и граффити;
– рукоделие и ткачество;
– народные древнейшие традиции и бытовой архаизм для любителей древностей;
– духовное саморазвитие и религиозные культы;
– описательство и сочинительство;
– изобретательство и конструирование;
– охрана природы и забота о ближних своих врагах;
– собаководство и коневодство;
– филателия и нумизматика;
– коллекционирование и накопительство.
Человек стал культурным «на все сто»!
https://www.anekdot.ru/id/969919/
https://www.anekdot.ru/id/12257/
https://www.anekdot.ru/id/913174/
https://www.anekdot.ru/id/360295/
«Выход в Свет» пришлого «утешителя» трёхсот миллионов испугавшихся «бывших» Советских граждан: инопланетяне, внешне очень похожие на Арнольдушку «не нашего» Шварценеггера.
В чешуе, как жар горя,
Тридцать три богатыря,
Все красавцы удалые,
Великаны молодые,
Все равны, как на подбор,
С ними дядька Черномор.
И той стражи нет надёжней,
Ни храбрее, ни прилежней.
Триста миллионов ранее испугавшихся «бывших» Советских граждан уже более ничего не боятся, ибо им всё и все надоели до чёртиков!
Наблюдая то, как человечество тщеславится, гордынится, снаркоманивается, спивается, скуривается и совращается, Советский человек, он же представитель славного рода «Хомо Сапиенс», нажимает на кнопку «Аппо–Кал–Липсиса», превращая эту планету во второй пояс астероидов этой же солнечной системы.
Инопланетяне, вечно наблюдающие за нами с самой отдалённой от Солнца карликовой планеты «Плутон», которая 24 августа 2006 года была исключена из списка планет Солнечной системы, вздрагивают и скорбят за то, что они потеряли такую замечательную планету «Земля» (Terra, Tellus), на которой они сами хотели бы пожить опосля нас, невольных как бы «самоубийц».
Инопланетяне и подумать не могли то, что наши Матросовы, в отличие от инопланетян, это не их инопланетные ждуны, тщательно и неспешно лишь изучающие жизнь на планете Земля, но никак не помогающие людям в моменты их скорби и безрассудных поступков, ведущих только к катастрофам.
Инопланетяне и подумать не могли то, что наши Панфиловцы, в отличие от инопланетян, рвут всех и всё без просчёта ближайшего будущего за своё тело!
Инопланетяне и подумать не могли то, что наши Корчагины, в отличие от инопланетян, идут напролом, невзирая ни на какие препятствия!
Вековые наблюдения инопланетян за нами так и не позволили им понять мудрость скрытой безрассудной сущности Советского человека.
Слеза инопланетная капает на пульт управления их летающей тарелочки, и они улетают восвояси несолоно хлебавши. Скатертью дорога, «спасители» липовые!
Люди, убедившись, что «инопланетные ждуны» смотались восвояси навечно, выключили голографическую иллюзию космического масштаба нашей солнечной системы с как бы «двумя» поясами астероидов, и продолжили жить–не–тужить, но уже без надзора за собою с чьей бы то ни было стороны, как инопланетной, так и потусторонней. Началась нормальная жизнь людская, о которой издревле мечтали писатели–утописты. Влияния на нашу жизнь более нет ничьего и никакого.
Да здравствует истинная Независимость от инопланетного «всевидящего ока» и настоящая Свобода от инопланетного «разума»!
Искусство людское победило корысть инопланетную.
Да здравствует человечество, независимое от мнения извне!
Эй, ребята, посмотрите,
Вы на поле поглядите!
Там, на тракторах блестящих,
Средь полей в дымах манящих,
Шварценеггеры рядами,
Машут мощными руками!
Пашут землю, жнут пшеницу,
Кормят птаху и синицу,
И железною пятой
Спор ведут между собой:
Кто сильней из них, ребятки?
Кто быстрее жмёт на грядки?
Ну а люди? Что же люди?
Люди дремлют на покуда?
Нет, танцуют и поют,
В клубах песенки куют,
В йоге гнутся, в пируэтах,
В светлых, радостных сюжетах!
Триста миллионов бывших —
От страхов давно остывших,
Стали горды, стали строги,
Наплевать им на тревоги.
«Все нам надоело, баста!» —
Заявляют очень часто.
Вдруг — в небесной синеве,
На лихой своей канве,
Прилетают пришельцы,
Чужеземные «умельцы».
Вышли из корабля прямо —
Сходство есть, но это драма!
Все они — как Арнольдушки,
Золотые свои головушки
К нам на Землю приклонили,
Нас спасать вдруг навострили!
Только наш советский внук
Поглядел на них — и вдруг,
Потянулся пальцем робко
К самой красной в мире кнопке!
«Аппо–Кал–Липсис!» — раздался гром,
И планета — кувырком!
Стала поясом астероидов,
Для инопланетных фраеров.
На Плутоне слезы льют,
Очень горестно живут:
«Как же так? — вздыхают в горе, —
Мы мечтали жить на море,
На Земле, средь этой рати,
В этой сказочной палате!»
Матросовы — те бесстрашны,
Им и звезды не страшны!
Панфиловцы в битву рвутся,
Корчагины не сдаются,
Напролом идут сквозь время,
Скинув горестное бремя!
Инопланетная слеза
Капнула — упала в за,
Где пульт управления тарелки —
На пустые эти стрелки!
«Скатертью дорога, братцы!
Нам без вас бы доиграться!»
Улетели «жданы» в дали,
Мы ж иллюзии убрали.
Погасили голограммы,
Вышли вон из мелодрамы.
Зажили совсем без масок,
Без пришельцев и без сказок.
Победило Искусство,
Человеческое чувство!
Мир живой, живой, живой —
Стал нам снова дорогой!
Здравствуй, новая эпоха!
Без надзора, без подвоха,
Без космических зануд,
Что «культуру» нам куют!
Все поэты, все артисты,
Добродушны и лучисты,
Пишут кистью, пишут словом,
Жизнь вершат они по-новом.
Нет ни скуки, ни гордыни,
Сгинули в дыму, как в тине,
Те, что звали нас в «утеху»,
Обещая нам потеху.
Слава людям! Слава воле!
В широком, вольном, чистом поле
Снова птицы зазвенели,
Снова ветры загалдели.
Человек — он сам хозяин,
Никаких к нему дизайн–схем,
Никаких чужих велений,
Никаких «помощных» бдений!
Только радость, только труд,
Где таланты в нас живут.
И Земля — наш общий дом —
Засияла торжеством!
Больше нет в ней астероидов,
Нет иллюзий, нет пустот.
И упрямый, и прекрасный,
Наш советский, наш бесстрашный,
Человечий славный род
Только движется вперёд!
И поют леса и реки,
Мы теперь — как Человеки!
И наука, и искусство,
И в душе такое чувство,
Будто сбросили оковы
Все народы, все основы!
Шварценеггеры — в амбары,
Сняли шумные фанфары,
Пусть железо в тишине
Спит до поры, как на дне.
Пусть покой настанет в мире,
В каждой хате, в каждой лире.
Где творцы в своих чертогах
Счастье ищут на дорогах,
Где общение живое —
Главное для нас, родное.
Никаких к нам подселений,
Никаких кривых суждений!
Человек — он сам творец,
Светлой жизни молодец.
Пусть летит в пустые дали,
Где пришельцы нас искали,
Эхо нашей гордой славы,
Где народ — один, не правый,
А единый и могучий,
Разгоняющий все тучи!
Всё сбылось, как в давней сказке,
Скинув все чужие маски,
Люди встали в полный рост —
Светлый путь, и мир, и мост!
Так живи, планета–мать,
Никому не разрешать
Нас учить и нас жалеть,
Над судьбою нашей петь.
Мы — хозяева пространства,
Своего, без иностранства,
Жизни — творческой и вечной,
С самой радостью сердечной!
Скинув гнёт чужой опеки,
Стали люди – Человеки!
Никаких им больше гаек,
Никаких «пришельцев–заек»!
Пусть на Плутоне холодном,
В ожиданье несвободном,
Злятся, глядя в телескоп,
Что у нас такой галоп!
Что советская закалка —
Это вам не зубочистка и не палка,
Что за жизнь свою, за волю
Мы не пустим к нам на поле
Никакого «Арнольдушку»,
Ни какую там макушку,
Даже если он из стали,
Чтоб нас звёзды охраняли!
Наши дети, внуки наши,
Едят каши, строят башни,
Рифмы пишут, скребки точат,
Каждый весел, каждый хочет
Жить по-своему, творцом,
С ясным взором и лицом!
Заработал сад чудесный,
Тот, что в песне, тот, что в честный!
Шварценеггеры уснули,
Будто в спячке утонули.
Больше нет их «разборок» громких,
Ни в посудинах, ни в ломках.
Люди — в кружкИ, люди — в танцы,
Забывая про дистанции!
Дружба, братство, самородки,
Никакой тебе щекотки
От космических зевак,
Что не знают, где и как,
Где у Родины граница,
Где у воли той — светлица!
Мир вздохнул, расправил плечи,
Где звучат родные речи.
Никому не надо власти
В той нелепой, чуждой страсти!
Лишь искусство, труд и лад,
Наш цветущий, добрый сад.
Процветай же, наша высь!
Ты в историю впишись —
Без пришельцев, без металла,
Чтоб планета расцветала!
И ликует весь народ,
Водит дружный хоровод!
Запевают гармонисты,
Зажигают батонисты,
И танцует стар и млад —
Светлый рай и дивный сад!
Потому что человек
Счастлив ныне и вовек!
Без надсмотрщиков извне,
На родной своей земле,
Где царит живой рассвет,
Где конца и краю нет
Вдохновенью и труду,
В сказочном земном саду!
Да и больше нет секретов,
В каждом клубе — столько поэтов!
В каждом кружке — мастеров,
Столько пламенных певцов!
Кто чеканит серебро,
Кто творит в лесах добро,
Кто науку познаёт,
Кто со звёздами поёт!
Жизнь летит, как добрый поезд,
Счастьем полнится планета,
Всякий честный человек
Будет в славе жить вовек.
Никаких там «Терминаторов»,
Никаких там «Арнольда–кураторов»,
Сгинул в Лету грозный гул,
Что в полях нещадно дул.
Лишь вдали, на корке льда,
Где Плутонова звезда,
Кто-то смотрит сквозь туман,
В свой подзорный орган–кран,
Вспоминает нашу синь,
Вспоминает, как полынь
На Земле в цвету росла,
Как планета здесь цвела!
Но поздно, поздно, горе–гости!
Мы размяли наши кости,
Мы проснулись от оков,
От навязчивых богов.
Мы хозяева своей,
Золотой судьбы своей!
Дружба, творчество, мечты —
Больше нет у нас пустоты!
Разрастается простор,
Затихает давний спор.
Лишь в легендах, лишь в былинах,
На дубовых на старинных
Будут дети вспоминать,
Как мы учились побеждать!
Как прогнали «спасателей» злых,
Надоедливых и чужих,
Чтобы в мире, в свете дня,
Жить, таланты всем храня!
Вот и сказке всей конец,
Кто прочёл — тот молодец!
Жизнь теперь — сплошной восторг,
На сто тысяч ярких торгов!
Слава нам! И мир вокруг —
Самый верный, самый друг!
И в пространстве звёздной пыли,
Где планеты в ряд ходили,
Стало тихо и светло,
Словно солнышко взошло.
Больше нет тревожной тени,
Нет незримых поклонений,
Человек — он сам венец,
Светлой радости творец!
Триста миллионов сразу —
Освобождены от сглазу!
Каждый мастер, каждый профи,
Не нуждается в «этрофи»,
В инопланетном присмотре,
В этом призрачном добре.
Мы проснулись! Мы запели!
Враз затеплились купели,
Где творцы в своих кружках
Носят смыслы на руках.
Больше кнопка не нужна —
Мир сияет из окна!
Аппо–Кал–Липсис утих,
Он забыт в стихах моих,
Ибо незачем рушИть
То, что хочет просто жить!
Мы наполнили планету
Золотым потоком света.
Нету нудных наблюдателей,
Лишь людей — творцов–ваятелей!
Спите, мирные железки,
Шварценеггеры–обрезки,
Вас в музеях лишь припомнят,
Чтобы мысли нас не тронут
О былом, о временах,
Где мы жили в тормозах.
Ныне — время дерзкой мысли,
Где таланты ввысь зависли,
Где любовь — закон прямой,
Где у каждого — домой
Путь открыт, прямой и ясный,
Мир — огромный и прекрасный!
И теперь на все века
Жизнь легка и глубока.
Слава нашему народу,
Обретшему свободу!
И искусство, и полет,
Наш советский, гордый взлёт!
Мир в руках, а не в прицеле,
Мы — хозяева на деле!
-----------------------
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Какие бы «утешители» как бы нас бы не утешали бы, мы никогда не успокоимся до тех пор, пока не поймём, что самое главное наше утешение — это мы сами.
«Серые кардиналы планеты» активно ищут себе убежище на других землеподобных экзопланетах, т.е. на таких планетах, которые максимально близко похожи во всём на нашу планету под названием «Земля».
Ну, нашли они уже сорок пять кандидатов на звание «двойников Земли», и что дальше?! Даже если они туда когда-либо и долетят, что мало вероятно, то скорее всего все такие планеты давным–давно уже заселены, и даже перенаселены их коренными жителями, навроде нас, ибо «свято место пусто не бывает», поскольку «хороший товар в рекламе не нуждается, и на полке он не залёживается» по той же причине, по которой «красивая девка долго в девках не сидит», т.к. «шила в мешке не утаишь». И что тогда будут делать эти «серые кардиналы планеты»?!
А будут они делать только то, что они делают вечно здесь и сейчас — колонизировать, превращая аборигенов в рабов. Однако, скорее всего они применят свой главный ковбойский принцип своего выживания: «хороший индеец — это мёртвый индеец». Или как говаривают по этому же поводу «Аль–Капоне–исты», т.е. бандюки с большой дороги: «нет человека — нет проблемы».
И там начнёт повторяться всё то же самое, от чего «серые кардиналы планеты» хотят сбежать, улетев из этой планеты в глубокий космос. Но от себя, и уж тем более – от своей тени, не убежишь!
Здесь и сейчас надо нам самим себя перевоспитывать, а не надеяться на какого-то «учителя», на какого-то «воспитателя», на какого-то «наставника», на какого-то «тренера», на какого-то «проповедника», на какого-то «поводыря», на какого-то «пастуха», на какого-то «авторитета», на какого-то «пахана», на какого-то «вожака стаи». Тем более что все они – самозванцы, ибо настоящих знатоков жизни не существует. Каждый человек сам сочиняет себе свою «правду» жизни так, как делаю это, к примеру, и я тоже вот этими своими просветительскими очерками.
Вы жизнь этих «знатоков» жизни, их документы, «дающие» им такое «право» – учить других уму–разуму, проверяли?! Разве они на самом деле знают «тайную», сокрытую от «неизбранных», «подноготную» жизни во всех её тонкостях, да к тому же в «аксиоматичной» форме?!
Только мы сами и способны самих себя перевоспитать. В Советской педагогике это называли как само–воспитание, само–обучение, само–дисциплина, само–образование. И это «само» – есть самое главное в педагогике. Именно ему и учили в Советском Союзе. «УЧИТЬ УЧИТЬСЯ» — это и есть главный принцип Советской педагогики.
Сегодня, при капитализме, это «само–» невыгодно. Ведь тогда каждый само–образованный человек начнёт «строить» из себя знатока, и творить то, что сам захочет. А все люди хотят только одного – справедливости. А какая же «справедливость» имеется у самого несправедливого социального строя – капитализма?! Никакой.
Потому-то «серые кардиналы планеты» нас и научают «идти» по жизни под их «дуду», главной из которых сегодня является «карманный пальцетык» (смартфон). Он стал как бы «цепью» у нас на шее, ведущей нас по жизни так, как собак ведут их хозяева–собаководы. До тех пор, пока мы не сбросим с себя эту «цепь», мы будем ведомыми «зомби», а потому мы никогда не поймём, что главным нашим «утешителем» являемся мы сами.
Оставить в покое «карманный пальцетык», не брать его с собой, выходя из дома — это и есть прямой путь к справедливости, неизбежно ведущий ко Второй «Великой Октябрьской Социалистической Революции» под руководством Второго «Ильича», коим является некий наш «Пиночет», уже взращённый в недрах «сердца и мозга» врага так, как когда-то они вырастили наших сущностных врагов – «меченого горбача» и «елейного пропойцу». Всё зеркально в этом мире бушующем.
Хватит! Довольно лизать этот мёд утешений!
Слушать бредни попов, мудрецов, вожаков!
Мир наш — свалка несбывшихся поколений,
цепи смыкающих у белых висков.
«Серые» смотрят в бинокли на Космос:
«Там — убежище! Там — чистота!»
Тьфу! Опять потечёт колониальный космос
в трюмы, где рабство — как чистота листа.
Индеец мёртв? Проблема снята?
Дудки! Тень ваша — чёрная метка у пят.
Там, на экзопланетах, во все эти людки
старые беды уже строят ряд.
Выбрось гаджет! Этот палец в экране —
ошейник собачий, поводок, плеть.
Капитализм вас, как в дерзком капкане,
учит у «дудки» бесшумно сидеть.
Учителей нет. Самозванцы — все списком!
Лишь ты — утешитель, творец и судья.
Стань человеком — близким и низким,
или Богом своим внутри бытия.
И после того, когда закончится «операция „Ы“», то именно тогда и начнётся самое главное – возвращение справедливости. Понимая это, они, эти «серые кардиналы планеты», и «тянут лямку», продлевая до бесконечности сию «Третью мировую войну».
Между тем она стала не реальной, не сверхкровопролитной войной, коими были все предыдущие войны у человечества, а некоей т.н. «гибридной», только из-за наших самых настоящих Святых – Игоря Васильевича Курчатова, создавшего ответную «бомбу апокалипсиса», и Сергея Павловича Королёва, создавшего самые лучшие носители для «бомбы апокалипсиса». Только эти наши Святые – Курчатов и Королёв, и их наследники, а также наши «Кулибины» с «Левшами», сдерживают настоящего агрессора — «серых кардиналов планеты», от убийства нас.
Помним наших самых настоящих Святых и их наследников, боготворим их и молимся за нашу Героическую Пацанву, которая своими жизнями сейчас приближает как может тот светлый час возвращения Справедливости на всей планете!
Грянет финал — не «Операции „Ы“»,
а исторический гром, огненный, грозный.
Как только рухнут оков закостеневшие швы —
Справедливость взойдёт звездой светоносной!
А пока — кардиналы, серые моли планеты,
вцепились в нити мировой кровавой кудели.
Тянут резину войны, в тени кабинетов согреты,
чтоб мы в вечном «гибридном» дыму заболели.
Но где же огонь? Где окопная гарь? Где смерть,
что вгрызалась в людские овраги?
Умолк апокалипсиса яростный календарь —
Смотрите, кто встал на дороге у этой бумаги!
Курчатов! Курчатов — ядерный бог!
Сковал он ответ, укротив мирозданье!
Королёв! Его «птицы», разрезав поток,
нам принесли защитное обетованье.
Их дети — Левши, Кулибины–творцы,
скручивают дули серым владыкам.
На страже стоим, мы — века венцы,
пока они там не изошли своим криком!
Взгляните на наших! Геройская пацанва
в поле, в лесах, под свинцовою вьюгой
кровью своей пишут те Золотые Слова,
ставая для мира последней, надёжной округой.
Молимся! Свято чтим тех, кто в небо глядит,
кто в цехах — куёт справедливость и волю!
Скоро рассвет. Планета уже не спит.
Мы эту войну — переросли и одолели полем!
Аминь.
-----------------------
ПОДПИСЬ
http://proza.ru/2024/07/30/1166
2026–10–05
-----------------------
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Утешители - Очерк со стихами
© Copyright: Валерий Владимирович Дроздов, 2026
Свидетельство о публикации №226100500182
Свидетельство о публикации №226100500182
Рецензии