Глава 9. Эзотерическая тусовка Стр 2

  Начало ...   http://proza.ru/2026/10/03/129

   И вот именно этот человек стоял теперь передо мной и внимательно слушал Юру, который представлял меня как перспективного члена целительской артели. Слово «артель» мне понравилось: в нём слышалось что-то от плотников, что-то от странников и совсем немного — от ОПГ.

   При ближайшем рассмотрении Пугачёв оказался смесью Геракла и доктора Айболита. Высокий рост, огромная голова с непослушными седыми волосами, широкие плечи, руки как лопаты — казалось, всё это было создано для того, чтобы выносить из горящих изб детей, баб и лошадей, но почему-то выбор пал на науку. Гипотетическая лошадь, которую он спас бы из огня, выиграла дважды: первый раз — когда оказалась в ручищах этого великана, второй — когда утвердили бюджет лаборатории, ибо за эти деньги четырёххлористого углерода не хватило бы даже на пони. Глаза — внимательные, чуть печальные, с той особой мудростью, которая бывает у людей, давно привыкших, что их считают слегка не в своём уме, и научившихся извлекать из этого выгоду — право опаздывать, право молчать и право говорить вслух то, о чём остальные только переглядывались.

   Обычно описание героя не обходится без уточнения особенностей его костюма и разнообразных деталей одежды. Что ж, не будем отступать от писательских штампов. Его наряд напоминал одеяние ударника-механизатора, которого только что попросили слезть с комбайна и сесть во главе президиума. Он не был неряхой — просто эта часть человеческой эстетики перестала его беспокоить уже много лет назад. Похоже, он считал, что время и деньги, которые другие тратят на моду, можно потратить с куда большей пользой. А возможно, общаясь с эзотериками, он просто заразился от них вирусом пофигизма. Прививок от этой хвори в институте не делали — считалось, что коммунистическая партия ещё в тридцать седьмом году помогла академической среде выработать иммунитет от всех социально чуждых отклонений. Правда, после горбачёвской перестройки оказалось, что иммунитет был нестойкий, а пофигизм — штука заразная, и где-то между первым и вторым дефолтом в институте им болели уже все, включая вахтёршу.

   Юра тем временем закончил представление и выжидающе посмотрел на Сергея Владимировича, словно студент, сдавший зачёт и надеющийся на «отлично». Пугачёв перевёл взгляд в мою сторону и протянул руку. Ладонь у него была сухая и горячая, как печка в деревенском доме. Он хитро улыбнулся и посмотрел так, будто уже прикидывал, какую дозу гормезиса я выдержу, — и, судя по улыбке, доза выходила немаленькая.
— Ну, посмотрим, — сказал он. — Посмотрим.
Юра толкнул меня локтем — видимо, это был успех.

   Актовый зал института, в котором собирались нетрадиционные эскулапы, был стандартным храмом партсобраний брежневской эпохи: жёлтые стены, лакированные скамьи, небольшое возвышение вместо сцены и белые квадраты на стенах — там, где раньше висели портреты членов политбюро. Пахло наукой. Это был запах хлорки, каких-то реактивов и духов «Красная Москва», намертво въевшихся в массивные шторы, — которыми душились все: от профсоюзных дам до партийных товарищей женского полу.

   Собралось не более сорока человек. Все друг друга знали — настолько, что могли бы составить на каждого подробную карту его заблуждений, — и при этом каждый оставлял за собой право быть безупречным. На меня смотрели как на заморскую диковинку: неизвестную, незваную и, судя по взглядам, бесполезную. Я чувствовал себя экспонатом в кабинете биологии, вроде скелета, который с любопытством разглядывают недоросли, пытаясь понять — мальчик это или девочка. Правда, в отличие от скелета, я приветственно кивал, но глазеющая публика всё равно не была уверена, отражаюсь ли я в зеркале, и жалела, что не надела ожерелье из чеснока и перца.

   Пугачёв вышел на импровизированный помост — то есть просто поднялся туда, где когда-то стоял стол президиума. Он поприветствовал всех и объявил, что в рамках рассказа о своей жизненной истории перед нами выступит человек, который просит называть его Путник. Многие знали докладчика, поэтому аплодисменты были хоть и короткими, но искренними — как аплодисменты человеку, который обещал говорить недолго.

   Незнакомый мне мужчина не торопясь встал со своего места в первом ряду и вышел в центр зала. Лет тридцать пять — сорок — точнее не скажешь, потому что у людей его склада возраст будто застревает где-то посередине и дальше не идёт. Вытянутое лицо, длинные волосы, стянутые сзади в пучок красной лентой, снятой с подарочной коробки конфет «Сибирячка», и кеды. Да, именно те «двухслойки» с белой резиновой подошвой и красным кругляшом сбоку, которые в семидесятых продавались в любом спортмаге. Если бы не февраль, я бы решил, что владелец такого антиквариата просто щеголяет в своей обуви. Но на дворе стоял мороз, и я склонялся к другой версии: человек либо не чувствует холода, либо у него есть очень веские причины выйти из дома именно сегодня.

   Старый замшевый пиджак — из тех, что в моей молодости служили верным пропуском в мир девушек и дефицита, — небрежно лежал на плечах, под которыми скрывался ладно сшитый, хотя и поддельный спортивный костюм с лейблом «Адидас». Сочетание получалось странное: верх — из эпохи, когда всё было нельзя, но достать было можно; низ — из времён, когда всё стало можно, но купить было не на что. В общем, человек собрался по принципу своей биографии: сначала запретное, потом недоступное.

   Он посмотрел на застывшую публику взглядом удава Каа, гипнотизирующего беспечных бандерлогов. Только бандерлоги были не беспечные, а битые жизнью — эзотерическим опытом, советской властью и собственными иллюзиями — и потому смотрели с ответным недоверием. Каа это, впрочем, не смутило: он и не таких гипнотизировал. Путник начал свой рассказ.