Тот самый чернодеревщик 12

Роман в 12 частях о короле мебели Андре Шарле Буле

Чернодеревщик это мастер владеющий высшими технологиями в мебельном искусстве и работавший с чёрным деревом, панцирем черепахи, слоновой костью, перламутром, а также с цветными металлами, умевший набирать маркетри,и обязательно владел техникой  инкрустации и  интарсии.

И поверьте  здесь тоже будут настоящие страсти и захватывающие моменты ибо мебель тогда была настоящая, а не из стружек и поролона.



ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ПОКА НЕ ОСТЫЛ ПЕПЕЛ

В день, когда Буль наконец сказал «готово», никто ему не поверил.

Жан-Филипп продолжал перебирать счета. Работник у окна даже не поднял головы. Только Лоран обернулся.

— Совсем?

— Нет, к ужину, — проворчал Буль. — Конечно, совсем.

Сын положил бумаги.

Кабинет стоял в дальней комнате почти десять лет. Его начинали ещё при покойном короле. С тех пор умерли два человека, собиравшиеся его купить, трое работников успели жениться, а мальчишка, которому разрешали только подметать вокруг, теперь сам выпиливал тончайший орнамент.

Почти каждый в мастерской приложил к кабинету руку. Но принадлежал он одному Булю: его утреннему нетерпению, вечерним сомнениям, привычке вдруг остановиться посреди разговора и уйти исправлять то, что ещё вчера считал безупречным.

Жан-Филипп вошёл в дальнюю комнату.

Отец стоял перед раскрытыми дверцами.

— Вот здесь, — сказал он, указывая на маленькую ветку, — всё-таки…

Сын взял его за запястье.

— Ты сказал: готово.

Буль посмотрел на руку сына.

Потом усмехнулся.

— Хорошо. До завтра.

Мастерская жила своим шумным, тесным бытом. Больше двух десятков человек делили свет у окон, инструменты, дурные новости и хлеб. Сыновья принимали заказы, рассчитывались с поставщиками, спорили из-за сроков. Старый Андре вмешивался, когда замечал ошибку, а иногда — когда слишком долго не замечали его самого.

Но кабинет делал для себя.

Это раздражало всех, кто предлагал деньги.

— Для себя? — переспрашивал один покупатель. — Куда же вы его поставите?

— Туда, откуда лучше видно.

— Он занял бы достойное место в моём доме.

— Не сомневаюсь.

— Тогда почему вы отказываетесь?

Буль не умел объяснить.

Он мог рассказать, сколько раз менял рисунок, почему выбрал эту древесину, как добился нужного поворота головы у маленькой фигуры. Но сказать, отчего при мысли о продаже становилось пусто, не мог.

Поэтому называл непомерную цену.

Когда соглашались, сердился.

Снаружи кабинет был почти чёрным. По глубокому тёмному полю поднимались латунные листья, и каждый просвет между ними был так же тщательно нарисован, как сам узор.

На одной дверце юноша протягивал девушке руку.

Она ещё не решилась подать свою.

На другой сидели старик и старуха. Они уже ничего не предлагали друг другу: её пальцы лежали в его ладони, свободно и привычно.

Лоран однажды спросил:

— Это те же двое?

— Как тебе кажется?

— У неё поворот головы тот же.

Буль посмотрел на него с удовольствием.

— Значит, не зря мучился.

При открытых дверцах появлялась комната. Стол возле окна, раскрытая книга, отодвинутый стул. Дальше, за аркой, светлел сад. Взгляд уходил по дорожке к маленькому павильону и возвращался к комнате, где словно только что кто-то был.

Там хотелось задержаться.

Не разглядывать богатство отделки, не считать редкие материалы. Просто постоять.

Буль сам иногда садился напротив и ничего не делал.

Моро увидел кабинет за неделю до пожара.

Его спутник, господин д’Эрвиль, собирался обставить новый дом. Торговец уже получил согласие на несколько дорогих вещей, изготовление которых поручил двум другим мастерским.

К Булю они заехали посмотреть письменный стол.

Но д’Эрвиль заметил открытую дверь в дальнюю комнату.

— А там что?

Жан-Филипп попытался перевести разговор. Гость настоял.

Сняли покрывало.

Моро сперва смотрел профессионально: оценивал материалы, труд, возможную цену. Потом перестал считать.

Д’Эрвиль попросил открыть дверцы.

И надолго замолчал.

— Это можно купить?

— Пока нет, — ответил Жан-Филипп.

— А подобное?

— Нужно говорить с отцом.

Моро повернулся к окну.

На обратном пути д’Эрвиль сказал, что с остальными вещами лучше повременить.

— Работы уже начаты, — напомнил торговец.

— Значит, уплачу за начатое.

— Вы видели один кабинет.

— Да, Моро. Я его видел.

Вечером торговец встретился с мастерами, которым обещал заказы.

Один принёс образец накладки, завёрнутый в тряпицу. Пока Моро говорил, он разворачивал её и снова заворачивал.

— Он отказался от всего?

— От всего.

— Я купил дерево.

— Знаю.

— Ты велел купить.

Моро налил вина.

Никто не притронулся.

— Старик десять лет сидел над одной вещью, — сказал второй мастер. — Мы не можем работать по десять лет.

— Покупатели этого не спрашивают, — ответил Моро.

Он рассказал о кабинете.

Чем подробнее рассказывал, тем мрачнее становились лица.

— Пусть продаст и успокоится.

— Через три дня он собирается показать его ещё нескольким людям. Приедут смотреть. Потом приведут других.

Мастер с накладкой наконец положил её на стол.

— Ему мало того, что он уже получил?

Моро посмотрел на него.

Нужные слова прозвучали.

Лорана позвали на следующий вечер.

В комнате горели две свечи. На столе лежал его рисунок — тот самый, который торговец когда-то обещал превратить в первый самостоятельный заказ.

Теперь рядом лежала расписка.

За несколько лет Лоран задолжал Моро больше, чем мог вернуть сразу.

— Помнишь, мы говорили о твоей мастерской?

Парень не сел.

— Помню.

— Помещение нашлось.

Моро описал окна, два верстака, маленькую комнату наверху. Говорил неторопливо, давая Лорану время представить, как тот входит туда утром и никого не спрашивает, что делать.

Потом назвал цену.

Лоран отступил от стола.

— Вы с ума сошли.

Моро молчал.

— Там дерево. Бумага. Там всё…

— Я знаю.

— Тогда зачем вы говорите — только кабинет?

Торговец взял расписку.

— Хорошо. Верни долг завтра.

Лоран смотрел на лист.

Он мог уйти. Дверь была рядом.

Мог рассказать Булю.

Но пришлось бы снова стоять перед ним, просить, объяснять, почему после первой истории не прекратил встречаться с Моро.

— Людей не должно быть, — сказал он наконец.

Торговец положил расписку.

— Люди мне не нужны.

Перед уходом Буль позвал Лорана.

На верстаке стояла маленькая фигурка старухи. Мастер ещё раз снимал её, чтобы проверить крепление.

— Подержи.

Лоран взял.

Вблизи оказалось видно, что на лице есть едва заметная улыбка.

— Ты сделал хорошую решётку, — сказал Андре.

— Какую?

— В саду. Свою работу уже не помнишь?

Лоран опустил глаза.

Буль забрал фигурку и поставил на место, рядом со стариком.

— Завтра придёшь раньше. Нужно будет помочь.

— С чем?

— Покажу тебе один рисунок. Хочу услышать, что скажешь.

Лоран стоял молча.

— Ты меня слышишь?

— Да, мастер.

Буль ушёл.

Парень долго смотрел ему вслед.

Одну свечу он не погасил.

Потом вернулся к ней.

Постоял рядом.

В мастерской было тихо. Где-то остывал металл, потрескивая. Снаружи проехала телега.

Лоран наклонился, собираясь задуть пламя.

И выпрямился.

Первым загорелся склад.

Когда разбудили Буля, огонь уже добрался до верхних стеллажей.

Во дворе метались люди. Кто-то бежал за водой, кто-то тащил ящик, не зная, куда поставить. Из распахнутого окна выбрасывали свёртки.

Андре увидел среди них длинную доску чёрного дерева.

Она ударилась о камни и раскололась.

Он вскрикнул, словно удар пришёлся по нему.

Эту древесину берегли годами. Перекладывали, сушили, выбирали для будущих вещей. На торцах оставались пометки его рукой — старые, ещё твёрдые буквы.

Внутри склада рушились полки.

Горели редкие цветные породы, заготовки, пакеты шпона, ящики с черепаховым панцирем. Спасённые пластины валялись под ногами. На них лили воду, наступали, скользили.

Буль бросился поднимать.

Жан-Филипп оттащил его.

— Не здесь! Отец, помоги с папками!

Они вынесли несколько связок рисунков.

Потом Андре исчез.

Он пошёл за кабинетом.

Дым уже наполнил проход, но в дальней комнате ещё можно было видеть.

Покрывало лежало на полу. Кто-то пытался его унести, бросил.

Буль упёрся плечом в бок кабинета.

Толкнул.

Тот не сдвинулся.

Он переменил положение, попытался приподнять край. В груди заболело. Старик остановился, переждал и снова взялся за дерево.

Десять лет назад хватило бы четырёх человек.

Сейчас рядом не было никого.

— Сюда! — закричал он.

Ответа не услышал.

Тогда открыл дверцы.

Комната внутри ещё была цела.

Светлел стол, лежала книга. Отодвинутый стул ждал человека, который должен был вернуться.

Буль схватился за створку, пытаясь снять её.

Крепление не поддавалось.

Он стал искать инструмент. Нашёл на верстаке, вернулся, уронил. Нагнулся, закашлялся.

Когда выпрямился, увидел, что угол внутренней панели поднялся.

Клей отпускал.

Андре прижал шпон ладонью.

Это движение было старше мысли. Он всю жизнь исправлял то, что отходило, трескалось, не сходилось.

Ладонь обожгло.

Он убрал её и тут же прижал в другом месте.

Жан-Филипп нашёл отца перед раскрытым кабинетом.

— Уходим!

— Сними дверцу!

Сын подбежал, попробовал приподнять створку.

Не вышло.

Сверху посыпались искры.

— Оставь!

— Здесь всего…

Буль не договорил.

Внутренняя стена маленькой комнаты вздулась. От неё отвалилась книга — крошечный кусочек дерева, который он когда-то вырезал два дня.

Старик нагнулся за ней.

Загорелся рукав.

Жан-Филипп сбил пламя своей одеждой, схватил отца поперёк груди и потащил к двери.

Андре отбивался.

— Пусти!

Сын молчал. Только тащил.

На пороге им помог Лоран.

Вдвоём они вынесли Буля во двор.

Старик попытался подняться.

— Ещё можно…

Из мастерской донёсся тяжёлый удар.

Лоран вздрогнул.

Буль перестал вырываться.

На рассвете ему перевязывали руки.

Он смотрел, как хирург отрезает остатки рукава, и всё время поворачивал голову к мастерской.

Жан-Филипп держал возле него кружку.

— Выпей.

— Потом.

— Ты просил воды.

— Потом.

Лоран стоял под навесом. Лицо было в копоти, волосы с одной стороны обгорели.

Буль увидел его.

— Папку вынес?

Парень кивнул.

— Хорошо.

Лоран достал кошелёк.

Положил рядом с кружкой.

— Не хорошо.

Жан-Филипп посмотрел сначала на деньги, потом на него.

Лоран начал рассказывать.

Один раз попытался сказать, что не думал, будто огонь распространится так быстро, — и замолчал. Он ведь сам говорил Моро про дерево, бумагу, соседние помещения.

Поэтому дальше говорил только о том, что сделал.

Буль слушал.

— Вчера? — спросил он.

Лоран не понял.

— Ты уже знал вчера, когда держал её?

Парень посмотрел на перевязанные руки мастера.

— Да.

Буль отвернулся.

Жан-Филипп шагнул к Лорану, но отец остановил его:

— Уведи. Сейчас уведи.

От кабинета нашли старуху.

Почерневшую, с повреждённым лицом. Кресло отломилось. Ладонь сохранилась.

Мужскую фигурку не нашли.

Жан-Филипп принёс находку, завёрнутую в ткань.

Буль попросил положить ближе к окну.

Долго смотрел.

Потом сказал:

— Она без него падает.

Сын подставил под фигурку деревянный брусок.

— Так?

Буль кивнул.

Вечером пришли составлять опись потерь.

Спрашивали о материалах, инструментах, мебели. Сыновья отвечали. Старик иногда поправлял размеры или количество.

Когда дошли до кабинета, Жан-Филипп назвал сумму, предложенную последним покупателем.

Человек с пером записал.

— Продан не был?

— Нет.

— Заказчик отсутствует?

— Да.

Перо заскрипело дальше.

Буль смотрел на фигурку у окна.

Оказалось, для уничтоженного кабинета хватило двух строк.

Через несколько дней Жан-Филипп застал отца за столом.

Перед ним лежал лист бумаги. Мел выпал из плохо сгибавшихся пальцев и оставил короткую красную черту.

Сын поднял его.

— Давай я.

Буль покачал головой.

— Я забыл окно.

— Какое?

— В комнате. Там было четыре переплёта или шесть?

Жан-Филипп попытался вспомнить.

Он видел этот кабинет сотни раз. Помогал собирать, подгонял детали, открывал дверцы перед посетителями.

Но окна не помнил.

— Сейчас, — сказал он.

Отец ждал.

Жан-Филипп сел напротив.

— Не помню.

Буль опустил голову.

Сын ещё никогда не видел его таким: без гнева, без готового замечания, без нетерпеливого желания немедленно что-то поправить.

— Я всё собирался нарисовать окончательно, — сказал Андре. — Когда закончу.

Жан-Филипп молчал.

— Думал, успею.

Он заплакал тихо, почти удивлённо. Попробовал закрыть лицо, но повязки мешали.

Сын придвинулся и вытер ему щёки.

Мастерская продолжала работать.

Сначала в другом помещении, потом и там, где убрали обгоревшие балки. Привозили дерево, занимали инструменты, ставили верстаки. Возвращались люди.

Почти каждый, входя впервые, смотрел в сторону дальней комнаты.

Буль спустился через несколько недель.

Прошёл между работниками. Остановился возле молодого человека, подгонявшего ящик. Посмотрел, дождался, пока тот заметит ошибку сам.

Потом сел у окна.

Жан-Филипп принёс бумагу.

Они больше не говорили, что восстановят кабинет.

Сын только поставил перед отцом почерневшую фигурку.

— Я попробовал нарисовать второго.

Андре долго изучал лист.

— Рука высоко.

Жан-Филипп взял мел.

— Здесь?

— Ниже. Ей неудобно будет.

Сын изменил линию.

За спиной у них стучали молотки, спорили о размерах, просили подать рубанок.

Буль придвинул рисунок.

— Вот так.

И впервые после пожара спросил:

— Когда начнём?

КОНЕЦ


Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым