Shenannigans Кн. 6 01 Средние частоты жизни

Если в нашем смехотворном турне на Северо-восток я пребывал в скучнейшем полудепрессивном состоянии по сразу нескольким причинам, одной из которых являлся мой возраст, не позволявший мне прыгать, как молоденькому козлику по отвесным скалам, то Сара вела очень легкую жизнь, в которой, однако, кроме меня другим мужчинам места не было, что я связывал с общим воспитанием самой Сары и  воспитанием, которое она получила от меня. 

Средние частоты жизни – это отдельное искусство. А если ты – сонгмейкер, то это уже не искусство, а отдельная этика. И когда подвыпивший одноклассник задает простейшие вопросы, то тебе практически нечего ответить. Данные твоего пути не отвечают ни одному параметру среднего вопросника от некогда таких дорогих и близких людей. Нечего сказать на вопрос «Как семья, как дети?» Семьи давно нет, а дети выросли. Возникает тоскливое чувство несовпадения твоего всего с тем, как живет общество, которое всего лишь задает обычный вопрос. Если же ты говоришь правду, то либо никто не верит, либо все, кто интересуется, начинают избегать тебя. Какие-то выпуски скетчей композиций альбома нового... Ещё пассия на тридцать лет моложе. Начинают косо смотреть на вполне здорового человека. И пошло. И это важный аспект. Нельзя не замечать такое.
Вот курсистка из ВГИКа может сказать, что это всё вне ее сферы. Она не заходит туда. Она не знает, что это вообще, на хрен, - есть! Она в другом измерении, ****ь. Как же это смешно. В Пятёрочку заходит ЭОГУРТ купить - в нашем измерении, а соседский бред выслушать -  не может. Другое измерение. Понимаете?
 
Через пару дней я встретил в сандерлендском пабе русского, который объявил, что он продюсер. Услышав мою песню, тот начал говорить, что нам надо провести со мной работу по композиции. Не так пишу, ребзя. Тюнинг нужен. Ага.
Я ввел себя в самые жесткие рамки взаимодействия  с социумом Северо-востока, что привело к нашему утреннему разговору с кофе. Продюсер опоздал, хлопнул скотч из кармана, запил кофе и сквасил деловое лицо. Фраза была полезная.

- Ты хороший мужик, Пол. От людей не отгораживайся, и все образуется, - только и сказал он.

Потом продюсер сослался на кучу дел и смылся. Это была важная встреча. В этой встрече я увидел то, чего не видел раньше. «Скоро подыхать,  а дело не завершено», - вот что это был за сигнал. Грустно, смешно, но правда. Я допил кофе и поперся в студию, где неизменно довольная жизнью Сара ждала меня со спасительной улыбкой.

- И где ты был? – спросила она.
- Сначала в пабе, а потом, после душа в кафе на встрече, - ответил я.
- Что тебе сказали на встрече?
- Что я не должен отгораживаться от людей.
- Вот это встреча так встреча!
- Точно.
 
Проболтав о превратностях бытия все утро, мы ничего не записали и решили поесть.

Продолжая разговор о немногословном продюсере и его дельном предложении, мы почти дошли до стеклянных дверей отеля. Шёл третий час субботнего дня, время позднего ланча, когда из переулка у причала вывалился портовый местный лет тридцати c бритым затылком, в легкой ветровке нараспашку, с зажатой за горлышко в кулаке бутылкой лагера. Было заметно, что он врубил этот режим с пятницы вечера и останавливаться не собирался.
Увидев кожаный плащ Сары и мою бритую голову, он притормозил и перегородил узкий тротуар. От него несло перегаром и тухлой рыбой.
— What the fuck you after, rockstar? — процедил он, уставившись на меня мутными глазами.
Его взгляд соскользнул ниже, к расстегнутому вороту заношенной джинсовки, и наткнулся на черные квадраты татуировки на груди. Местный поперхнулся, тупо уставившись на мой QR-код. Для него этот цифровой штамп на коже был как красная тряпка — маркер системного умника, штрих-код из Лондона.
— Who’s this fucking cyborg, like? — выплюнул он с тяжелой портовой злобой. — What you doing hanging round the docks with all your gear? Think you’re proper clever with your scan-me shit, do you?
Я потянул Сару за рукав, пытась обойти его по грязи, но шкаф шагнул наперерез, плеснув пивом на ботинок. Его свободная рука сжалась. Классический тупой замес. Бежать бесполезно, драться с ним — лечь на асфальт, если не пнуть в промежность, и то без всякой гарантии.
Я остановился. Глубоко вдохнул ледяной воздух, посмотрел ему прямо в глаза и хрипло, без музыки, просто на одной сильной ноте выдал три строчки из нашего нового припева:
«The cranes are dead, the river’s cold, mate
We’re buying coal for what we sold, mate
And no one’s coming back for us…»
Mate,,,
Неровный голос прозвучал неожиданно ёмко и грязно, отразившись от железных стен ангара.
Лоукал замер. Его кулак еще оставался в воздухе, когда многотонная челюсть отвисла. Он несколько секунд тупо повторял слова про сдохшие верфи и холодную реку, на которой, скорее всего, горбатился еще его дед. Потом лицо его обмякло, а в углах покрасневших глаз блеснула влага.
Он тяжело опустил руку, шмыгнул носом и глухо бахнул себя кулаком в грудь, прямо по эмблеме футбольного клуба «Сандерленд».
— Fucking hell... — выдохнул он, едва не уронив бутылку. — Pure live, that. It's about our Wear, like. Proper class, lad. Proper class.
Простые слова про сдохшие верфи и холодную реку пробили пролетарскую броню Северо-востока насквозь.
Мужик развернулся и, покачиваясь, побрел обратно к пабам, вытирая слёзы рукавом ветровки.
Сара перевела дыхание, аккуратно поправила воротник кожаного пальто и негромко сказала мне:
— А ты переживал, что малый барабан звучит слишком академично. Пойдём в тепло.
Мы вошли в лаунж-бар Seaview при Grand Hotel [Restaurants & Bars at Grand Sunderland | Britannia Hotels] и сели за полюбившийся столик у самого окна. К нам подошел хозяин и лично справился, что мы будем. Это противоречило моему знанию этих мест, а значит, все это шоу делалось из-за Сары. «Ну, и хорошо, — думал я. — Сара всегда привлекала внимание. А тут еще и обслуживают, как дорогих гостей. Северо-восток не опасен».
В двух метрах сидели Он и Она. Про такие пары думают всегда именно так, поскольку это внешне - идеальные пары. Местные по произношению, они, тем не менее, сильно отличались от остальных locals, и это проявлялось прежде всего в сдержанности. Может быть, молодые учителя или преподаватели колледжа. «А тут есть колледж?» - мелькнула мысль.
— Ты так смешно о чем-то задумался, — улыбнулась Сара.
— А я просто вижу то, чего не видишь ты, — ответил я.
Сара полуобернулась и едва заметно кивнула, поняв, о чем я.
Между тем за соседним столиком разыгрывалась не на шутку серьезная для Туманного Альбиона матримониальная сцена идеальных моделей Человека Земли двух полов.
Он взял кувшинчик и что-то сделал. Мы скорее смотрели на его руки и лицо модели, нежели задумывались о содержании действий. Она уставилась на свою чашку. Атмосфера похолодела, хотя ещё секунду назад они говорили исключительно на удушающе вежливых полутонах.
— You’ve done it again, Richard, — почти прошептала модель. Ее голос прозвучал тихо, но в нем резался характерный для Северо-Востока свист на согласных. — Five years of marriage, and you still pour the milk first… the milk… Good God, what a striking indifference to detail.
— Eleanor, I’m begging you, — Он попытался вернуть голосу плотность, но в синтаксисе проскочило чисто британское желание замять катастрофу. — It’s just tea. We came out for brunch, it’s a lovely Saturday, let’s not construct a drama out of nothing.
— It’s not about the tea, Richard. You aren't listening, — перебила она, и ее английский окончательно потерял академический лоск, уходя в сухой портовый ритм. — You went and transferred our entire savings account over to your firm. Did you think I wouldn't notice?
Так. Обвинила его в краже денег, но упаковала это в такую ледяную пассивную агрессию, от которой сводило челюсти.
Тот побледнел. Он наклонился вперед, глуша верхние частоты, чтобы звук не летел через зал.
— Keep your voice down, for heaven's sake. I was securing our investments. It was a business decision.
«Обеспечивал безопасность инвестиций». Похоже, ложь.
— Oh, so I should be grateful? — Она горько усмехнулась. — Grateful that you’ve sidelined me in this bleak part of the country while you play your little games behind my back?
Глагол «sidelined» — отодвинул на обочину. Для нее эта река Уир была ссылкой, клеткой, куда он ее запер.
— You mean to say, I provide for this household. And for you. Grow up, Eleanor. That’s how the world works, — отрезал он. «Household» прозвучало как черта, которую нельзя переступать.
— I am utterly done with your patronising tone, Richard. I am done with this marriage.
Она швырнула тканевую салфетку, которая приземлилась одним краем  в чашку с испорченным чаем, и нелепые мелкие  брызги полетели на его твидовый рукав. Скандалистка развернулась, и было направилась к выходу, когда почти рухнула на Сару. Она смешно уперлась обеими руками в наш стол. Было видно, как напряглось ее прекрасное лицо. Я вскочил и помог ей обрести баланс.
Уже позже в нашей квартире на верфи, за поздним ужином, Сара вдруг вспомнила тот момент и сказала Элинор:
— I remember you. You were coming into the patisserie back then. You were so utterly radiant. Do be that happy again.
Элинор долго смотрела на мою грудь, а потом тихо спросила, кивнув на черные квадраты татуировки:
— Is it permanent?
— Навсегда, — ответил я, переводя дыхание.
— Пол, что чувствует мужчина, когда ему лепят эту хрень? – спросила Сара.
-- Сначала — дикий холод, будто к коже прижали кусок рельса. А потом, когда игла начинает бить по кости, ты физически ощущаешь, как в твое тело наживую вколачивают чужой кусок пластика или железа. Словно тебя оцифровали строительным степлером.
Элинор медленно кивнула, глядя в свою чашку.

— Richard didn't use a needle, — прошептала она, и её голос зазвучал плоско. — But he did exactly the same to me. Hard, cold, and right through the bone.

Повисла тишина — под стать мартовскому туману за окном. На кухонном столе зажужжал айфон Элинор. На экране высветилось лаконичное «Richard». Она настойчиво не прикасалась к трубке. Телефон вибрировал о дерево, пока экран не погас, сменившись коротким звуком пришедшего сообщения.
Элинор скользнула взглядом по тексту.
— Это он. Готов караулить на набережной до утра,  - тихо сказала она.
На Северо-востоке соседи чужих в подъезды не пускают. Я накинул куртку и пошел вниз.
На пороге стоял озябший Ричард. В руках он сжимал бумажный пакет из той кондитерской и завернутый в крафтовую бумагу букет бледно-желтых нарциссов.
Он нерешительно протянул пакет с пирожными. Я молча кивнул, отступил, впуская его внутрь, и запер тяжелую дверь на три оборота.
Пока мы поднимались по лестнице, Ричард испуганно оглядывался на глухие железные двери соседей. Чтобы парень окончательно не растряс свои нарциссы от нервов, я решил его немного взбодрить.
— You did the right thing by texting, mate, not knocking, — негромко сказал я, пока мы шагали на третий этаж. — People around here take security seriously. Last month, some guy got wasted on lager and tried to break into number thirty-two, thinking it was his ex-girlfriend’s place. Well, it wasn't. An old shipyard worker lives there, forty years on the docks. So this old lad didn't think twice — he swept a bucket of ash out of his fireplace, went up to the loft, and dumped the whole thing right onto the guy’s head through the ventilation hatch. The bloke is screaming, blinded, coughing, completely grey like some ghost from hell. Then the old man comes out in his underpants, neatly wraps him to the handrail with heavy-duty duct tape, and calls the cops. You know what he told them? "There's a leprecon in the hallway trying to steal my cast-iron radiator." The cops showed up in three minutes, laughing so hard the siren was glitching. They had to drive the poor bastard away in the back seat, and he couldn't even sneeze properly because of the tape. So yeah, the North East doesn't really do jokes with uninvited guests.

Ричард сглотнул, кратко посмотрел на потолок и ещё крепче прижал к себе букет.
Мы вошли в квартиру. Влюблённый робко переступил порог кухни. Элинор сидела спиной к двери. Он остановился в двух шагах, бережно положил букет и пакет на край стола.
— Ellie... — его голос сорвался, английский потерял всю лондонскую плотность, став мягким и уязвимым. — I’ve transferred everything back. Every single pound. I was such an idiot... I was so terrified when you left. This firm, this money — none of it matters if you’re not with me. Forgive me. Please, let’s go home.
Он опустился на стул рядом с ней, просто заглядывая в её лицо. Он судорожно выдохнул и крепко сжал её руку. Элинор смягчилась и пожала его плечо. Катастрофа, которая казалась неизбежной в лаунж-баре, растворилась в тепле нашей кухни.
Сара поднялась со своего места и потянула меня за рукав в сторону студии. Этим двоим больше никто не был нужен.

Мы закрыли дверь студии, отрезая кухонный шепот.
— Я хочу в Москву, — сказала Сара, облокотившись о дверной косяк.



***
Спустя полчаса Элинор подняла глаза, в которых впервые за день появился живой интерес.
— В Москву? Я тоже хочу.
Ричард молча кивнул. Возражать он не собирался — готов был ехать хоть на край света, лишь бы она была рядом.
Чтобы англичанам было где с комфортом бросить якоря в столице, решили поселить их на Башиловке.
Позже, уже когда Броснан, Агата Львовна, Сара и я пили кофе на веранде их дома после аэропорта, пришла смс от Ричарда. Он сообщил, что не успели они войти в квартиру, как приехала какая-то красивая женщина, и что она открыла квартиру своим ключом. Ричард спрашивал как быть. Я ответил, чтобы они представились моими гостями и спокойно отдыхали.
Через минуту позвонила Ева.

Экран айфона загорелся её именем. Я провел пальцем по экрану.
— Да, Ева. Привет.
— Пол, что еще за перформанс? Я прихожу забрать зимние вещи, а у тебя в гостиной брит-сектор. Кто такие?
— Это мои гости, Ева. Ричард и Элинор из Ньюкастла.
— Гости? Блин.
— Ева, мне приятно, что ты держишь в моем доме свои вещи. Ребята устали с перелета. Не дергай их.
На том конце провода повисла короткая пауза. Ева вздохнула — шумно, с явным усилием сдерживая эго.
— Ладно, — буркнула Ева. — Пока. Привет Саре.
— Пока.
Я быстро набрал Ричу: «Все нормально, Рич. Это ex, она уже уходит. Отдыхайте».

***
Прошло две недели. Башиловка отработала на полную мощность, но совсем не так, как мы планировали. Ева окрутила Рича, сама того не желая: пара визитов за коробками, и Ричард уже окончательно переехал к ней на Патриаршие, растворившись в её московском графике. Элинор всё поняла без истерик, на своем фирменном, ледяном портовом английском. Она просто собрала один чемодан и ушла.
Элинор приехала в Переделкино сама, на такси, под вечер. Агата Львовна сразу забрала её к себе в дом. А через час ко мне заехал Филипп.
Филипп Корсаков был моим относительно старым другом. Он был из тех светских львов, которые на тусовках появляются редко, но метко, а всё свободное время проводят на собственных конюшнях. Образцовый, почти пугающе порядочный вдовец — после потери жены он закрылся от светской мишуры и доверял только лошадям да паре старых друзей. Высокий, подтянутый, с обветренным лицом человека, который проводит полжизни в седле, и спокойным, глубоким взглядом.
Он приехал просто завезти мне редкий винил. Мы сидели на веранде, когда из дома Сары вышла Элинор.
Никаких слез или размазанной туши. Спина прямая, лицо как из мрамора, только взгляд злой и абсолютно прозрачный. Брак, ради которого она терпела холодный Сандерленд, развалился в Москве за две недели из-за Евы.
Увидев незнакомого человека, Элинор замерла на верхней ступеньке веранды.
Филипп поднялся из-за стола — спокойно, хладнокровно. От него едва уловимо пахло хорошим табаком и дорогой кожей. Он не стал лезть с дурацкими светскими приветствиями, расспросами или дежурным сочувствием. Филипп просто посмотрел на неё с тем глубоким, понимающим уважением, с каким смотрят на человека, выстоявшего в шторм.
Он молча подвинул ей тяжелое плетеное кресло, дождался, пока она сядет, и так же молча налил ей в чистую чашку горячего чая. Сначала чай, а потом, чуть помедлив, подвинул кувшинчик с молоком — пусть решает сама.
Элинор посмотрела на кувшинчик, потом подняла глаза на Филиппа. Тот просто спокойно кивнул ей, сел обратно и закурил, глядя в сторону сосен, давая ей возможность побыть в тишине. Я поймал себя на мысли, люди, умеющие обращаться с породистыми лошадьми, обладают бесконечным терпением и чувством чужих границ.
— Joy Division? — спросила Элинор на своем сухом английском.
Филипп приподнял бровь и перешел на чистый, свободный английский с легким, правильным акцентом:
— Переиздание восемьдесят второго года. Любите хорошую грязь?
— Я пела в школьном постпанк бэнде в Сандерленде, — Элинор горько усмехнулась, и лёд в ее глазах стал живым. — Мы репетировали в заброшенном доке под грохот портовых кранов. Наш басист пил технический спирт, а я орала в дешевый микрофон про мертвую реку и холодные верфи. Пока не встретила Ричарда и не решила стать приличной женой.
— А я в университете три года стучал в гэраж-бэнде, — сказал Филипп, глядя ей прямо в глаза. — Мы играли так громко, что декан лично вызывал полицию два раза за семестр. Лошади появились позже. 
На веранду вышла Сара с блокнотом в руках. Она явно слышала последние реплики. Глаза у неё передвигались с тем самым опасным творческим азартом, который я хорошо знал.
— Постпанк, говоришь? — Сара облокотилась на перила. — Пол, кажется, наш чистый московский лоу-фай отменяется окончательно. У нас есть сорванный вокал Северо-востока, бывший гаражный драммер и целая куча свободного времени. Элли, ты как насчет того, чтобы вспомнить молодость и устроить на Башиловке небольшой портовый бунт?