Загадочный трубач

Макар Максимович Донской.
ЗАГАДОЧНЫЙ ТРУБАЧ.
Рассказ.


Есть же воля, чего же боле…
Русская пословица.


Как они встретились? Журфиксы проходили в особняке барона Фемидова, на Английской набережной. Там собирались писатели и поэты, музыканты… И вот однажды, Никиша, коренной петербуржец, корреспондент ежемесячника “Экстаз прелести”, знавший лично повара Оливье, позвал шестидесятилетнего полковника Огневраза почитать перед знатоками литературы три четверостишья, им написанные.

Тараса Огневраза, увлекшегося поэзией и даже подумывавшего стать серьезным автором, тешила мысль, что его послушают мэтры творчества. Пока не случилось увидеть Тарасу Аристоклиевичу даму настолько величественную, и впечатлиться, и перепробовать тысяч пять эпитетов, — и ничего же лучшего не подберешь, как “божественная”, — крупной, пышущей респектабельностью, жене мелкого и скучного,  писателишки-рукоблудника, — по его примете едкой, — Филата Поденова.

Не умея скрыть своего восхищения, полковник привлек к себе внимание Матрены Филипповны Поденовой, очевидно немного уже скучавшей, и вскоре у них сошелся сердечный пасьянс, и несколько встреч длительных сложились — по чувствиям — как года. После чего составился сам собою у полковника план расторгнуть союз четы Поденовых и внушить Матрене начать безотлагательно бракоразводный процесс.

Прикорнув себе на грудь, Огневраз, взволнованно задышал:

"И что же брак? Разве я плох собой?!! У меня и возраст, и опыт боевой, медаль заслуг. Бумагомаратель! Норовишься владеть слепо — выдающейся красавицей и забавляться с ней… А мне, изволишь распорядиться, в одиночестве быть?! Нет! Ты не смеешь! Несносный писака. Я привык ломать стены, и брать приступом бастионы, отыскивать секретный лаз… И здесь победы трубный зов раздаться должен, я верю в это. Прозвучит сигнал к атаке, и снова старик в седле. Такой эффектницы не пропущу уж. Влюблен, да и нужен ей, хлебом не корми, вижу. Все дамы изнывают по мундирам офицерским и в них честь сокрылась за строем пуговиц блестящих, и кровь горячая приказчика войскам. Лишь верно саблю поднимаю и “Марш вперед!” — солдаты, жизни не щадя, возникнут осаждать редут. Как бравому вояке-молодцу откажешь в признании??? Эх, я и весел. И силы много. Играет стать, знобит порок.

Церковники — не дают лелеять счастья, моменты звонкие любви презирают, строгостями вяжут…. Дотошно надоели! А я хочу жить блестяще, заливаясь солнцем, кутить и баловаться танцульками. Той же сметанки в борщ с мяском, увольте, — не откажусь ни мига. И самый сладкий, застрявший в глубине у горла, кол объятий не выну я, в угоду грозилам колокольным. Ну, а хоть и чужая, кто скажет против? Ан промах!!! И тут же налились, как сталь, народные толпы за стеклом… И сделалось душно… Бежать! Бежать из России — тайком!!! Туда, где не осудят, и не распнут. О, Господи, да куда же скрыться?.. В европах жгли таких. Так что же делать? Прикинуться, укрыться за личиной; халдейски набожным, живуще честно перед судьями предстать, и засвидетельствовать измены факт Поденова жене своей блистательно, и громогласно".

Рассчитывая подсобить неверной супруге выиграть суд, Тарас Аристоклиевич сделал публичный оговор прислуги Филата Поденова, молодой девушки, Клавушки, утверждая небоязненно, будто у нее с писателем Поденовым завелась, и прячется от любопытствующих, давняя и очень крепкая связь. При этом полковник Огневраз воспользовался отъездом горничной в Европу, пустив по ее следу непереносимый стыд.

"Не рядовой повеса, почти что князь призваньем. Отваги полон, подняться в бой готов, вот токмо тело бренное подводит, и век проходит, а вселился пыл. Судьбы не знать своей. И напролом за юбкою идти. Нет флага! Лишь женщина… За ней последовать слугой покорным".

*  *  *

После смотра и банкета, встали офицеры контрразведки возле здания штаба для совместного снимка. И появилась она. Выдвинувшись вперед, и притулившись кротко возле него, в июльском платье. И он оценил ее внезапное появление, великодушный порыв, трепетный взмах крыльев из неволи… Военные держали эфесы сабель покорно судьбе, как странники посохи… А она сжимала, — им под стать, — гордый крюк зонта.

"Бой выгран!"

Встали рядком. И сделать снимок после смотра на плацу. "Ну, погоди-ка! Откуда здесь трубач?!! Ах, кругом всё идет… Какой небесной славой он польщен, порядком окружен, весь в белом, точно ангелок трубит и ножкой выступил вперед. Нога — обычная… Ишь верно, он с небес спустился, и солнцем еще озареваем, свет источает сам. Лик мудрый, и не мальчик, если присмотреться, вот брови стиснутые к носу, скорбь ветхая в чертах, впрямь дед, и многое узнал… О ком же?! Да не обо мне! Но где он? Нет более секрета: раскрылось поле полосой газет, сенсации лучи проснулись, и посмотрели вглубь души… Известность! Ее я ждал… И что же пишут?.. “Нечестный офицер, развратник, дон-жуан…” О, Небеса! Какие изверги… Лишь дама сердца мне во всем покорна… Милюсь. Смиренна впору лошадь, готовая к услугам седока. Ай, эта удаль роковая! Не сброшу вес признанья боевыми товарищами. А те кривятся, маются, гримасничают… Не нравится стоять со мной, коль скоро разошлись".

И снова полосы передовиц.

Конь пегий. Он на нём. Летит на скорости в карьер чрез стол, накрытый явствами, с усаженными чинно генералами. А далее, спешивается. И тут Вильгельм, с усами вдёрными, как брата под руку берет его, уводит вдаль по парковой аллее; и медленно ступают, а сапоги не держат, поскольку под ногами их — великая ширится в разливе кровь. Затем предстает Никиша и ссыпая со страницы буквы в горсть — с размаху ими грузно мечет в гордость амуничную штабиста. “Мясо ешь!” — кричит он дерзко, обвинительно, с причудкою.

"Пустое!"

"О, эти руки! Они столь желанны, как и вся ее фигурка и ослепительный запахнутый целомудренной рубашкой бюст. Только ее перчатки… Отчего они  являются, в самом деле, кожей черной и отталкивающей?! Какие они грубые и холодные, старые и омерзительные!!! Звериные копыта, словно бы… И пальчики, ну прелесть, а что за длина? Не слишком ли? Тревожит… Опасность, даже поднять глаза и взглянуть на хозяйку ручек, и кажется, что она нечиста… ох, как распутна, плотоядна… и если бы не окружающая публика и сослуживцы, поднял бы ее длинную юбку, и…" Тут вздыхает и распрямляется, обнаруживая уже начало комплимента и покручивает усы… И вот удивление! Белое ее лицо, толстое, аккурат суповая тарелка обратной стороной повернутая и прижатая…. Маска!!! Да будто и так… Выпалил, приблизясь: “Немедленно снимите! И следуйте за мною без промежки в нумера…"

Они вбегают, смеясь, точно молодые, к хозяйке меблированных комнат за ключом, и еще внизу, скользнув за дверь, обнимают друг друга с большой преданностью.

Полковник замечает, поднимаясь по лестнице за своей дамой, вот у нее отсутствует одна нога… “Впрочем, — жалеет он, — мне могло и показаться: жара порядком, голову напекло…”

— Представь, я снял у ней комнату с обстановкой… Рассудил, чтоб сразу после избавления от пучины склок, мы уединились здесь. Хозяйка, мой давнишний друг — не выдаст. Ждал тебя, сударыня, в любом расчете. А выпало — быть вместе! Пусть мнимый, а ведь супруг теперь я. И состоятелен. Соединимся навсегда. Не так, как тот: строчками сражается за хлеба ломоть, а с маслом ли, он даже не ведает. Ах, не серчай добрая матрона-самоварщица, баба жаркая… Тебя я раскусил! И сладкое уже припас.

И что мне известно?! Ты — Матрона Филипповна Поденова. А я Тарас Аристоклиевич Огневраз. Входи! Тут дым клубится. Я благовониями китайскими наблаговонил, болванчиков купил… И телефон провел, как в штабе то бишь. Треволнений мятеж чтоб сбить. Спокойствие родить, как малыша.

Огневраз поражается:

"Фарфоровая маска ослепительной белизны, как восхитительна чиста и приятна! Головокружение вызывает один лишь взор на нее. И что скрываться?!! Не пойму никак. Ведь это та самая дама, желанная мне! Какая она величественная!!! И что за наряд?! Поистине, он грациозен! И шляпка! О, дивная предводительница наша, с ней мы непобедимы обрящемся в битвах… Ура! Ура! Словно бы сама ее величество королева Англии… Как будто она, Виктория… Виват!!!"

— Вы же знаете, в Венеции, карнавал, — разодетые щеглы неизвестные, в масках, молчаливо и пафосно, застывшие гуляют, ломаясь и кривляясь; плавают по каналам с гондольерами…. Я бывал там. Масочки их, весьма похожи вязкой пастилой, коснешься и потекут, сливаясь прямо на грунт; и словно выделанные одним мастером. А вы это самое напомнили мне… Ага! Покажитесь же, строгая леди…

И сдвинулся потолок, качнулся шкаф, паркет побежал, и заныло, забило, захворобило, прослезило горшее, впрелось прохладцею смертною, невдомек как.

А из-за маски выглянула неведомость.

Разумеется, можно так выразиться, поскольку перед Огневразом предстал погост венецианский, с отсутствующим напрочь лицом. Под величественной шляпкой не имелось ничего, кроме обильно ниспадающих каштановых локонов.

“Охохошеньки! Кто сия дама-невидимка?!” Она напугала полковника даже больше, чем ежели тот усмотрел бы перед собою амфилата рогатого. От неожиданности Тарас Аристоклиевич падает навзничь, цепляясь ногой за ленту вызова прислуги, свисающую до пола.

Драчливо прорываясь из воздуха, упрямо пытается, начертывая стремительные линии, явиться коготь жуткий, целиком приковывая к себе взгляд Тараса Огневраза, эдак выбрасывая штучно насекомых разного сорта и величины. И сего недостаточно! Вдруг, решительно показавшаяся у полы платья привидения черная кошка немедленно прыгает испуганному полковнику на грудь. Упавший, судорожно задыхается, беспомощно протягивая руку к окну, в надежде на спасительный глоток свежего воздуха, между тем, как котяра тщится влезть Тарасу Аристоклиевичу внутрь.  Одно мгновенье, и уже усердствующий смоляной котик потихоньку превратился в серый комок, и, многозаботливо ковыряясь, исчез за мундиром навсегда затихшего аристократа-любовника. Нога контрразведчика безвольно дернулась, и лента звонка, с малым запозданием, освободившись, исполнила свое предназначение, прощально звякнув приглашением к дальнейшим ужасностям.


М.Донской, 2026