Записки покойника, не желающий умирать по уставу

Сто лет назад, в морозном январе 1922 года, руководство страны приступило к реализации грандиозного плана — ликвидации Всероссийской чрезвычайной комиссии.

Над первопрестольной Москвой густо пахло сырой оттепелью, въедливой махоркой и робкими надеждами на жирное нэпманское жаркое. О беспрецедентном упразднении Владимир Ильич объявил месяцем ранее, на девятом съезде Советов. Эхо его картавящих слов еще дрожало в пузатых графинах, отбрасывая нервные блики на потертые кожаные куртки делегатов, которые скрипели при каждом движении, словно старые седла на уставших лошадях революции.

Вместо старой организации предполагалось создать нечто невиданное. Признать одиозность своего карательного детища — редчайший шаг для любой власти. Это примерно как согласиться, что твой горячо любимый ребенок подозрительно похож на бульдога, к тому же страдающего бешенством.

И вот вместо этого бульдога решено было создать компактную, эффективную, а главное — не ставящую себя выше законов спецслужбу. Звучало это примерно так же убедительно, как обещание превратить волка в вегетарианца после трех дней поста и духовных бесед с зайцами.

Но на пути нового органа, названного аббревиатурой ГПУ (Государственное политическое управление при НКВД РСФСР), тут же возникли препятствия, густо пахнущие застарелой канцелярской пылью и плавленым сургучом. Препятствия, которые пахли не чернилами, а чем-то более темным — смесью страха, власти и того особого запаха, который остается после того, как в подвале долго сидел человек, знающий слишком много.

Заметьте, вдумчивый читатель, эту восхитительную по своей наивности формулу:

Спецслужба, не ставящая себя выше законов.

Она звучит для русского уха так же уютно и парадоксально, как крокодил, решивший после духовного просветления переквалифицироваться в электрический чайник. В ней заложен тот самый экзистенциальный парадокс, та самая зияющая пустота, которая возникает, когда пытаешься совместить несовместимое — меч и весы, силу и закон, страх и справедливость.

Настоящая онтология пауз, возникающая между взмахом топора и глухим ударом лезвия по плахе. Пауз, в которых успевают промелькнуть целые жизни — чьи-то мечты, надежды, последние слова, которые никто не услышит.

Именно этот парадокс через двадцать лет превратит скромное, почти интеллигентное ГПУ в монументальное, отлитое из человеческого страха НКВД. А затем — в могущественное ведомство, о котором будут говорить полушепотом, тайком крестясь на икону за пухлой картотекой негласных сотрудников.

Но не будем подгонять клячу истории. История движется не по прямой линии, а по спирали неумолимой сансары. И на каждом витке этой головокружительной спирали кто-нибудь, доведенный до отчаяния, обязательно произносит с надрывом:

«Арестовать паршивых чекистов!»

С той лишь разницей, кто именно их арестовывает, кто остается на свободе и кто потом с философским спокойствием подметает расстрельную камеру, напевая себе под нос какой-нибудь забытый романс.


«Недостатки, — лукаво прищурившись, говорил тогда Ленин, — являются иногда продолжением наших достоинств. Это мы испытали на ВЧК».

В этой формуле сжата вся философия молодого революционного государства. Вся его диалектика, вся его трагедия, вся его неизбежность.

Что такое достоинство, доведенное до звенящего предела? Это недостаток, который еще не успел переодеться в суконный мундир с иголочки. Что такое возведенный в железобетонный принцип недостаток? Это достоинство, которому по нелепому недосмотру забыли выдать казенное жалованье.

ВЧК была сверкающим достоинством революции, пока та отчаянно нуждалась в карающем мече и пахла конским потом в окопах. Пока революция была голодным матросом с наганом в руке и красным знаменем в другой. Но как только революция захотела сменить засаленную гимнастерку на фрак и отправиться на прием к иностранным банкирам, клинок пришлось спрятать под стол красного дерева. Клинок, который еще вчера спасал мир, сегодня стал неудобным гостем на дипломатическом ужине.

Ленин был суровым прагматиком. Он понимал непреложный закон бытия: чтобы бьющаяся в тифе страна выжила, нужно отчаянно торговать. А чтобы торговать, нужно, чтобы твоих коммерческих партнеров не хватали на границе за шелковые пуговицы и не вспарывали штыками их дипломатические вализы. Нужно, чтобы иностранный концессионер, приехавший делать бизнес в стране победившего пролетариата, мог спокойно выйти из поезда и не быть арестованным за подозрительный вид или слишком дорогой пиджак.

Упразднение ВЧК было не актом милосердия, а сухим экономическим расчетом. Холодной калькуляцией, в которой человеческие жизни были лишь статистической погрешностью, неизбежной при любых масштабных преобразованиях.

Революция — это не только пьяные матросы, расстреливающие офицеров, и не только вдохновенные речи на митингах. Это еще и скучная двойная бухгалтерия, таблицы с цифрами, планы на пятилетку. На практике выяснилось, что строить светлое будущее на пустой желудок — все равно что петь «Интернационал» под водой. Пузырей много, зрелище грандиозное, а толку никакого.

То, что карающий меч больше не соответствует задачам момента, стало очевидным для всех. Включая тех, кто носил кожаные куртки, скрипящие при каждом шаге, как несмазанные петли дверей в уездный морг. Включая тех, кто привык, что одно их появление вызывает паралич ужаса, а теперь вынужден был наблюдать, как их жертвы начинают привыкать и даже дерзко смотреть в глаза.

Массовые аресты и ночные казни наводили липкий парализующий ужас на старорежимных спецов, без которых восстановить промышленность было невозможно. Инженеров, врачей, учителей — тех самых «бывших», без которых страна рисковала остаться с разбитыми паровозами и пустыми аптеками.

Представьте себе эту фантасмагорическую картину.

Исхудавший интеллигентный инженер, бывший статский советник, сидит дома на продавленном табурете, кутаясь в дырявый плед. Он напряженно размышляет: идти ли на службу к победившим большевикам? За окном — серый петроградский пейзаж, пахнущий мокрой штукатуркой и безысходностью. В комнате — холод, как в склепе, и тишина, в которой слышно, как тикают часы.

С одной стороны, его семья методично и страшно голодает. Жена, которая когда-то играла на рояле Шопена, теперь стоит в очередях за хлебом и учится ругаться с торговками. Дети, которые читали Диккенса в оригинале, теперь не понимают, зачем учить буквы, если за это все равно не дадут есть.

С другой — сосед, молодой хмурый чекист, вчера на общей кухне меланхолично рассказывал, как они расстреляли партию «бывших». Рассказывал так буднично, как другие рассказывают о погоде или о том, что подорожала селедка. От соседа тянуло махоркой, оружейным маслом и абсолютно пелевинским безразличием к человеческому существованию. Безразличием, которое страшнее любой ненависти, потому что ненависть хотя бы признает, что жертва существует.

Инженер долго смотрит на вырезанный из газеты портрет Ленина. На это умное, хитрое лицо, которое видит всё и понимает всё. Переводит полный тоски взгляд на изможденное лицо Дзержинского — на это лицо аскета, фанатика, человека, который спит на голом полу и верит в идею больше, чем в собственную жизнь. А потом смотрит на совершенно пустую алюминиевую кастрюлю на холодной плите. Кастрюлю, в которой вчера был только пар от кипятка, а сегодня — даже пара нет.

И, тяжело вздохнув, выбирает пустую кастрюлю.

Потому что кастрюля, даже если она гудит от гуляющего по коммуналке сквозняка, по крайней мере, не стреляет тебе в затылок в сыром подвале. Потому что с кастрюлей можно договориться — она хотя бы не требует показаний.

Послесловие

Именно эта приземленная, откровенно желудочная логика заставила руководство пойти на радикальную реформу. Революция, не способная накормить граждан, обречена. Это закон, который работает безотказно, как гильотина. Можно сколько угодно говорить о мировом пролетариате, о светлом будущем, о диалектическом материализме — но если желудок пуст, мозг начинает думать только о еде.

Чтобы огромное заржавевшее колесо экономики закрутилось, нужно самое малое — чтобы нужные государству люди не просыпались в холодном поту от страха, что прямо этой ночью их навсегда заберут. Чтобы инженеры, которые могут починить паровоз, не прятались по чердакам. Чтобы врачи, которые знают, как лечить тиф, не бежали за границу. Чтобы учителя, которые могут научить детей читать, не боялись собственной тени.

Даже если само место тогда еще не называлось нарицательным, страшным словом, а именовалось буднично и почти уютно: Малый Кисловский переулок, дом 6. Адрес, где долгими зимними ночами мерно, как метроном, слышался стрекот пишущих машинок и интимный шепот следователей, записывающих чьи-то последние показания. Адрес, который позже станет синонимом ужаса, но пока что — просто адрес, как любой другой, только с более толстыми стенами и более надежными замками.

Изменение карательной политики было обязательным условием для демилитаризации истерзанной страны. И, судя по пожелтевшим архивам, это на удивление ясно понимал председатель ВЧК.

Человек, годами спавший на голом полу за ширмой и питавшийся черствым хлебом с жидким морковным чаем, вдруг оказался в роли уставшего монаха. Монаха, пытающегося унять демонов, которых сам же и вызвал из небытия.

Феликс Эдмундович Дзержинский — человек с лицом аскета и глазами фанатика, человек, который верил в революцию больше, чем в собственную жизнь, человек, который мог расстрелять тысячу человек и плакать оттого, что не может спасти одного.

В подписанном им 8 января 1921 года приказе «О карательной политике органов ЧК» говорилось:

«Острый период гражданской войны закончился, но он оставил тяжелое наследие — переполненные тюрьмы, где сидят главным образом рабочие и крестьяне, а не буржуи. Надо покончить с этим наследием...»

Вот он, эталонный парадокс. Человек, чье имя стало живым синонимом революционного террора, пишет приказ о том, что террор пора немедленно заканчивать. Человек, который создал машину уничтожения, теперь пытается ее остановить. Человек, который сам себя называл «мечом революции», теперь хочет вложить этот меч в ножны.

Железный Феликс становится главным сторонником смягчения карательной политики. Вовсе не потому, что подобрел. Железо не ржавеет от сентиментальной жалости. Просто своим острым умом он понял: террор, не ограниченный правовыми рамками, неизбежно пожирает сам себя. Как огонь, которому не дали границ, сжигает не только врагов, но и тех, кто его зажег.

Как прожорливый революционный молох: вначале с аппетитом ест классовых врагов, потом закусывает случайными попутчиками, переходит на верных друзей, а под конец тянется зубами к тому, кто его неосторожно придумал. И оставляет после всей трапезы лишь аккуратную кучу костей да стопку протоколов, в которых уже никто не разберет, кто был прав, а кто виноват.

Кроме того, Дзержинский настойчиво призывал подчиненных в корне изменить методы. В его словах теперь слышится почти буржуазное детективное изящество — от которого, впрочем, все равно веет сквозняком подвальных камер:

«Борьба с подпольными организациями требует тонких приемов работы, внутреннего осведомления... Наполнять же тюрьмы арестованными по подозрению нельзя».

Тонкие приемы работы. Внутреннее осведомление. Звучит почти как из романа о шпионах, почти элегантно. Но за этими словами — годы доносов, шепота за спиной и сломанных судеб, из которых, словно из кирпичей, будет выстроена новая, пугающая своей тотальностью социальная реальность.

Дзержинский, сам того не желая, формулирует программу будущего огромного разведсообщества. Не бить табуреткой по почкам, не выбивать дубинкой признания, а кропотливо, час за часом, собирать информацию. Знать всё обо всех. Конструировать новую социальную реальность из доносов, оговоров и случайных оговорок — словно пелевинский демиург, ткущий паутину из человеческого страха.

Это уже не карающий меч, который рубит с плеча, не глядя. Это хирургический скальпель. Который позже, в тридцатые, снова охотно и даже с облегчением превратится в тупой, тяжелый топор. Потому что скальпель требует таланта, а топор требует лишь наличия шеи.

Особо председатель ВЧК подчеркивал, что такая деликатность нужна для работы со спецами и иностранцами:

«Опасность технической контрреволюции... нельзя предотвратить грубыми, случайными ударами чекистского молота».

Случайные удары чекистского молота. Формула, которую стоило бы высечь золотом на мраморе перед входом на Лубянку, чтобы каждый входящий мог прочесть её и ужаснуться. В ней самое страшное — не жестокость, а абсолютная, звенящая произвольность происходящего.

Молот бьет не потому, что кто-то виноват. Он бьет просто потому, что он молот. Его природная, его изначальная функция — бить. А остановить этот инерционный процесс может лишь тот, кто крепко держит рукоятку.

Но что делать, если рука, держащая рукоятку, сама дрожит от усталости или если сама рукоятка уже срослась с ладонью?

В народе тогда, в полутемных кухнях и на скрипучих лестничных площадках, шептались, передавая из уст в уста черный юмор, который всегда является лучшей защитой от безумия:

— Товарищ следователь, за что мне дали десять лет? Я же ни в чем не виноват!

— Врешь, контра, за «ни в чем не виноват» мы даем только пять!

Но на пути реформы ВЧК возникла предсказуемая проблема, густо пахнущая провинциальной вседозволенностью, самогоном и властью, ударившей в голову, как дешевая брага. Многие местные чекисты, привыкшие за годы Гражданской войны к божественным, почти античным полномочиям, наотрез не хотели с ними расставаться.

Кому захочется добровольно сдавать тяжелый, вороненый маузер, если с его помощью так легко и просто решаются вопросы продовольствия, реквизиций и банального квартирного уплотнения? Зачем читать скучные декреты из Москвы, если можно просто выйти на крыльцо уездной ЧК и махнуть рукой в сторону чьего-то добротного дома?

К тому же местные органы и армейские особисты часто вели одни и те же дела, мешая друг другу, как два агрессивных, голодных кота в тесном мешке. Они грызлись за полномочия, за арестованных, за трофейные часы и конфискованные шубы, совершенно забывая, что революция, ради которой всё это затевалось, давно уже требует не грызни, а хотя бы видимости порядка.

Впрочем, эти мелкие ведомственные склоки быстро меркли на фоне панических депеш, летевших в столицу из регионов, густо замешанных на запахе горящего дипломатического сургуча и липкого страха перед международным скандалом.

23 октября 1921 года нарком иностранных дел Георгий Чичерин — человек благородных кровей, с нервами, натянутыми как струны в буржуазном салоне, и душой, сотканной из европейской культуры, — в полном отчаянии писал Ленину. От его строк за версту несло валерьянкой и расплавленным дипломатическим сургучом:

«Поддержка хороших отношений с Турцией невозможна, пока продолжаются действия чекистов на Черноморско-Кубанском побережье... В Армавире агенты ВЧК арестовали дипкурьера турецкого посольства и вскрыли его вализы. Тамошние органы ЧК не обращают внимания на Центр. С Германией уже был крупный скандал из-за насильственного обыска на германском судне... Правительству пришлось униженно извиняться, к чему тамошние чекисты совершенно равнодушны».

Совершенно равнодушны.

Ключевое, самое страшное, самое леденящее слово. Не враждебны, не злонамеренны, не саботируют — а просто равнодушны, как буддийская пустота, как космос, как абсолютный ноль.

Местные махатмы с револьверами за поясом воспринимали Москву, Совнарком и какого-то там Чичерина как назойливую голограмму, как сон разума, мешающий им творить свою местечковую, уездную революцию.

Враждебность можно победить в бою. Злонамеренность разоблачить на суде. Контрреволюцию подавить силой штыков. А равнодушие — это звенящая пустота, которую нельзя ни расстрелять, ни посадить в карцер, ни перевоспитать лекцией по диамату. Это самый непобедимый враг любого государства.

Чичерин рисовал в письме картины абсолютного, сюрреалистического абсурда, достойного кисти Кафки:

«Уполномоченный наркомата в Туапсе и Новороссийске товарищ Томсон тщетно пытался улучшить положение... Чекисты стараются запугать его. Он боится, что будет там арестован или станет жертвой доноса».

Сверкающая квинтэссенция абсурда: официальный уполномоченный наркомата иностранных дел боится, что его арестуют свои же чекисты. Дипломат, представляющий суверенное государство на международной арене, до икоты, до холодного пота боится своего же родного государства в собственном городе.

Это уже не просто ведомственный конфликт. Это глубокая, зияющая, черная трещина в самой ткани новой власти, через которую сквозит ледяной космический холод вселенского безразличия.

И Ленин эту опасную трещину разглядел. Его политическая реакция была проста, груба и безотказна, как трехлинейная винтовка:

«Арестовать паршивых чекистов и привезти в Москву виновных и их расстрелять».

Паршивых чекистов.

Не недобитых белогвардейцев, не шпионов Антанты, не агентов мирового империализма. Паршивых. Как больных ящуром овец в родном, тщательно выведенном стаде.

Они вроде бы свои, плоть от плоти, кровь от крови, но безнадежно испортившиеся. Свои, которых надо не уничтожать как враждебный социальный класс, а всего лишь, в порядке строжайшей партийной дисциплины, санитарно расстрелять.

В этой хлесткой, почти матерной фразе сокрыта вся великая диалектика революционной власти: мы своих в обиду чужим не даем — мы своих расстреливаем сами.

Потому что паршивый — не идеологический враг, а просто вредный, гнилой сорняк на грядке, которую мы поливаем кровью. Сорняк, который безжалостно выпалывают вместе с корнем. И заодно с теми, кто этот корень по доброте душевной или по глупости поливал.

Руководители партии отчаянно искали способ поставить кипучую, фонтанирующую кровью деятельность чекистов хоть под какой-то контроль. Председатель Верховного трибунала Николай Крыленко подготовил проект декрета об отдаче ВЧК под надзор Наркомюста. Но Феликс Дзержинский наотрез отказался принимать подобные мещанские, буржуазные перемены. В его официальном отзыве говорилось прямо, без обиняков:

«Введение комиссара губернской юстиции означает фактически перемену курса против ЧК, так как Губюсты — это органы формальной справедливости, а ЧК — органы дисциплинированной партийной боевой дружины».

Дзержинский заявляет без обиняков: мы вам не скучный суд, товарищи. Чекист — не дряхлый судья в напудренном парике, взвешивающий доказательства на аптекарских весах, а солдат, который быстро, четко и без рассуждений выполняет приказ.

Если поставить солдата под надзор канцелярского крючкотвора, то унылый канцелярист начнет командовать мечом революции. А меч, как известно, не любит, когда им командует человек, привыкший держать в руках лишь гусиное перо.

Свои политические козыри Железный Феликс бросил на сукно с силой, от которой задрожали стекла в кремлевских кабинетах:

«Если же нет к нам доверия, то нас надо разогнать, ибо мы держимся только на доверии партии».

Он пошел ва-банк. И это был абсолютно холодный, выверенный расчет, потому что молодая партия разогнать ВЧК не могла в принципе. Партия нуждалась в ЧК так же, как нуждается в крепком зонте тот, кто решил прогуляться под кислотным дождем истории.

Дзержинский играл на этом знании виртуозно. Скрипка, правда, была с секретом: в любой момент, по первому нажатию потайной педали, она превращалась в пулемет «Максим».

Вряд ли он предполагал, что эта дерзкая мысль станет для Ленина руководством к действию, но в декабре 1921 года Ильич вдруг заговорил в иной, непривычной для себя тональности:

«Чем дальше идет развитие гражданского оборота, тем настоятельнее необходимо выдвинуть твердый лозунг осуществления большей революционной законности».

«Революционная законность» — словосочетание поразительной, почти гипнотической, мистической силы. Примерно как горячий лед, сухая вода или честный вор. Оксюморон, возведенный в ранг государственной политики.

И вот, 23 января 1922 года, Политбюро выносит историческое решение:

«Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию... упразднить. Все дела разрешаются в судебном порядке».

Казалось бы, всё! Чугунный вентиль закрыт. Можно открывать припрятанное шампанское, надевать белые перчатки и строить правовое государство.

Но тут начинается виртуозное бюрократическое джиу-джитсу, от которого у любого юриста закружилась бы голова.

Новое ведомство — ГПУ — полностью сохранило за собой право следствия. Правда, с лукавыми оговорками, звучавшими как мелкий шрифт в договоре, подписанном с дьяволом при тусклом свете свечи:

«ГПУ получало право содержания под арестом без передачи в суд не более двух месяцев, после чего должно было испросить у ВЦИК право продолжить в случае особой необходимости».

Не «пересмотреть». Не «отпустить». Продолжить.

Эта обтекаемая, ватная формула — «особая необходимость» — станет универсальным ключом, безотказно открывающим тяжелые, обитые железом двери расстрельных подвалов. Ключом, который никогда не сломается в замке.

Был и другой правовой фокус, достойный пера Остапа Бендера. Решив лишить ГПУ права самостоятельных приговоров, власть постановила усилить судебный аппарат:

«...введением в состав судей особо выдвигаемых ВЧК лиц».

То есть чекистов никто не выгнал на улицу, не лишил пайков и привилегий. Их бережно, с заботой пересадили из пыльных кабинетов в мягкие судейские кресла. И они продолжили судить — только уже как гуманные, прогрессивные советские судьи.

Это все равно что официально назначить амбарного кота-разбойника главным ревизором в мышином отделе, мотивируя это тем, что кот теперь надел мундир и перестал есть мышей вслух.

Но настоящей жемчужиной юридической мысли, от которой веет космическим холодом и безысходностью, стал другой пункт:

«В отношении лиц, застигнутых на месте преступления, аресты могут быть произведены без специального постановления, с последующей санкцией начальника в течение сорока восьми часов».

48 часов. Самая честная, самая откровенная цифра во всей истории советского права.

Это та самая онтология пауз, возведенная в государственный закон, канонизированная в виде параграфа. Сначала — ночной арест, черный воронок, лязг засовов, крик в подъезде. Потом — нужная бумажка с печатью, которая задним числом легитимизирует тьму.

От оригинала эту искусную театральную имитацию отличал лишь один, крошечный нюанс: в оригинале законная бумажка появляется до ареста. В нашей новаторской системе — все строго наоборот. Сначала действие, потом оправдание. Сначала кровь, потом протокол.

Уже в марте 1922 года ГПУ тихо, без оркестров и фанфар, вернули право на пересмотр внесудебных приговоров:

 «...с ведома Президиума ВЦИК».

Самая изящная, самая ювелирная уловка советской номенклатуры. Не «с разрешения». Не «с согласия». А «с ведома».

Мы вас, конечно, поставим в известность, товарищи из Президиума, но спрашивать вашего высокого мнения не собираемся. Вы просто будете знать. И этого знания вам хватит, чтобы спать спокойно.

Одновременно для ГПУ открыли и более надежный, прямой путь. Особо важные дела передавались в трибуналы, но:

«...председательство в коих возлагается на представителя местного отдела ГПУ в трибунале».

Дела благородно передаются в суды, но председательствует там кадровый чекист. Судьи будут с ним безоговорочно соглашаться, кивать и ставить подписи, потому что единственная альтернатива согласию — самому стать фигурантом следующего дела, которое, как мы помним, пройдет «с ведома».

Наконец, 27 апреля 1922 года, Политбюро ставит финальную, жирную точку:

 «...предоставить ГПУ право непосредственного расстрела на месте бандитских элементов».

На месте.

Без нудного протокола, без понятых, без плачущего адвоката и без последней сигареты. Это был уверенный, широкий шаг в будущее. Прошлое расстреливало стихийно, хаотично, с размахом и криком. Будущее начало расстреливать системно, технологично и «на месте».

От кузнечного молота карательная машина эволюционировала к стерильному, выверенному хирургическому скальпелю. Правда, скальпель этот потом снова неумолимо станет молотом. Но это будет уже совсем другая история.

Эпилог. Колесо сансары

Что мы имеем в сухом остатке?

Мы имеем грандиозную, эпическую историю о том, как диктатура решила стать рукопожатной. Как дикий, необузданный террор попытались заменить выверенной законностью. ВЧК упразднили формально — на плотной, хрустящей гербовой бумаге. А фактически просто перевесили табличку на двери да поменяли замки.

Парадокс в том, что Ильич искренне, всем своим горячим сердцем хотел поставить окрепшую спецслужбу под жесткий контроль закона. А получил обратный эффект — спецслужба изящно, почти незаметно поставила закон под контроль себя.

Это произошло не сразу. Шаг за шагом. Маленькая поправка за поправкой. Сначала — расстрел бандитов на месте. Потом — административная высылка. Потом — внесудебные приговоры «особых троек».

И когда через пятнадцать лет, в темном, холодном тридцать седьмом, чекист придет ночью арестовывать очередного врага народа, он не вспомнит благородных порывов двадцать второго года. Он буднично, как токарь у станка, нажмет на курок. Потому что курок не требует ничьего «ведома», чтобы сработать.

История жестоко, цинично рифмуется. Мы строим земной хрустальный рай, а на выходе регулярно получаем продуваемую ветрами бетонную казарму.

И единственное, что нам остается в этой сюрреалистической онтологии пауз, — это заразительно смеяться. Как смеялись Ильф и Петров, глядя, как пропахшие порохом слова превращаются в сухие канцелярские штампы.

Смеяться, потому что иначе придется плакать. А плакать неприлично — особенно когда за тонкой стенкой тихо сидит чекист и точит карандаш.

Мораль этой басни прозрачна. Если вы однажды утром решите «арестовать паршивых чекистов», сперва убедитесь, что они именно паршивые. Потому что обыкновенные никуда не уходят. Они просто элегантно переименовываются в духе времени:

ВЧК - ГПУ - ОГПУ - НКВД - МГБ - КГБ.

Бесконечный замкнутый круг. Бесконечная лента Мёбиуса, по которой кто-то всегда марширует в никуда. Пока на очередном витке истории кто-нибудь снова не крикнет с трибуны: «Арестовать паршивых чекистов!»

И тогда колесо сделает новый, тяжелый, скрипучий оборот.

Постскриптум, или Вместо послесловия для тех, кто не сдался

Если вы дочитали до этих строк и не захлопнули страницу на середине абзаца, возмутившись происходящим абсурдом, значит, одно из трех.

Либо вы обладаете ангельским терпением исследователя человеческих душ.

Либо сами склонны к глубоким рефлексиям — и вас интересует та самая онтология пауз, что невидимо пронизывает нашу историю.

Либо — не дай бог, конечно — вы прямо сейчас сидите в сыром государственном архиве.

Там, где под тусклой, мигающей лампочкой вечно пахнет плавленым сургучом, седой канцелярской пылью и чужими, навсегда сломанными судьбами. Судьбами, аккуратно подшитыми в пухлые картонные папки с тесемочками, которые развязываются только для того, чтобы снова затянуться петлей.

В любом из этих случаев — примите мое искреннее авторское спасибо.

Наше ироничное и пугающее путешествие по лабиринтам ранней советской бюрократии подошло к финалу. И, закрывая этот текст, пожалуйста, крепко-накрепко запомните ту лукавую ленинскую фразу, с которой все началось:

«Недостатки являются иногда продолжением наших достоинств».

Эту изящную диалектическую мудрость мы сполна испытали на всесильной ВЧК. А в конечном итоге, как это испокон веков водится на наших бескрайних просторах, — на самих себе.

Мы пропустили ее через свои жизни. Через судьбы своих семей. Через тот самый звенящий, липкий страх, который до сих пор передается на генетическом уровне, записанный в ДНК, как в архивном деле.

А теперь, когда колесо истории сделало очередной неумолимый оборот, оставьте тревожные мысли.

Идите на кухню. Поставьте пузатый чайник.

И спокойно, с чувством глубокого внутреннего достоинства, выпейте горячего, крепкого чаю. С сахаром вприкуску, с баранками или долькой лимона.

Выпейте его с тем особенным философским наслаждением, которое доступно лишь человеку, осознавшему бренность бытия и мимолетность любой, даже самой страшной власти. Насладитесь этим моментом тишины.

Если, конечно, вашу заварку еще не изъяли доблестные органы по обоснованному подозрению в скрытом контрреволюционном настрое.

Приятного вам чаепития, читатель. И, самое главное, спокойных вам снов.