Октябрь

Муж бросил её в прошлом октябре. Сказал: «Наташ, ты въедливая. Даже слишком. Тебе со мной скучно».

— Мне с тобой не скучно, — наивно, по-детски отозвалась она.

Она мыла окна старой веранды, взобравшись на хромоногую стремянку. Сколько раз она просила его починить стремянку! «Да, да, да», — соглашался он, и стремянка продолжала хромать. Это была её дача, её стремянка, её муж. Всё в этой жизни она выбирала сама.

За окнами веранды вился старый хмель: плотные листья и золотистые шишки тянулись к погнутому желобу. Жёлоб висел на ржавых кронштейнах от угла до угла веранды. Естественный карниз для ползучих гардин с ламбрекеном из листьев и кистями с шишками. Под рваным краем желоба стояла крашеная бочка с холодной дождевой водой. Вода в бочке походила на круглый чёрный омут.

Веранду Наташа называла «терраской». Это название осталось от прабабушки — дочери успешного коммивояжёра, торговавшего тканями по всей царской России. Царская Россия в голове Наташи представлялась золотыми рублями, рассыпанными по рельсам и шпалам чугунки, пропахшей едким мазутом.

Прабабушка была невероятно воспитана и по-московски величава. Но это было особое величие, прятавшееся в душе, как дорогой батистовый платочек в сумраке дамского рукава.

Прадедушка построил дощатую дачу в Мытищах в середине прошлого века — по уютному финскому проекту, с круглым, как иллюминатор, окном на чердаке. Прабабушка посадила рядом хмель. И теперь неясно: то ли хмель опирался на дачу, то ли дача не развалилась благодаря крепким объятиям хмеля.

Воздух дачи был всегда прост и понятен: сладковатый хмель, тёплая старая крыша и прозрачность окон терраски. За соснами и елями по-разбойничьи свистела электричка.

На широком пеньке летними вечерами стоял старый никелированный самовар с благородными потемнениями в глубине рельефа. Его труба, изогнутая в виде буквы «Г», попыхивала ароматом длинных еловых шишек, чинно затевавших самый неторопливый кипяток в мире.

Прабабушка и прадедушка никуда не торопились. Они выращивали высокие штокрозы, собирали яблоки «Брэмли» для осеннего пирога и носили наряды из прошлого: она — длинную джинсовую куртку с накладными карманами и медными пуговицами, а он — соломенную шляпу и неизменную твидовую куртку с замшевыми заплатками на локтях.

Когда-то они долго жили в Англии, где прадед был командированным советским банкиром. Всё это Наташа знала со слов родителей. Дача была её малой родиной, бережно хранившей старые фотографии и живую память.

Стремянка покачнулась, и Наташа схватилась за цветную занавеску. Устояла. Во времена прабабушки занавески на терраске были белые, хрустящие и глянцевитые от глажки тяжеленным утюгом на углях.

Утюг жил до сих пор: в старческих пятнах ржавчины, в обсыпке лунной пыли, с узловатой холодной ручкой, хватавшейся за пустоту окружения, — обычное стариковское состояние.

Муж ушёл год назад. И это был последний семейный октябрь Наташиной жизни. Весь последующий год Наташа не приезжала на дачу. Ездила в Турцию, допоздна работала, выбиралась на выставки живописи, встречалась с университетскими девчонками. Они сидели в ночном клубе, смотрели шоу с мужским стриптизом.

Пили игристое, апероль, ликёры. Заказывали лёгкие салатики с крабом или манго, канапе, сэндвичи с тунцом. Наташа пила «Беллини» — одна из всех.

Рубиновый полумрак, на сцене — всполохи софитов. Было тепло и уютно. Со стороны казалось, что Наташа задумалась. Есть состояние, когда кажется, что думаешь, но на самом деле просто становишься частью этого рубинового полумрака и далёких всполохов софитов. Это не пустота в мыслях — это заполнение сознания густым, потёкшим миром.

На стенках бокала остались нежные персиковые разводы — след от пюре, смешанного с пузырьками просекко. Началось ночное шоу. Подруги на секунду притихли. Вышел стриптизёр: мускулистый, загорелый, в чёрных плавках. Волосы густые, влажные. На шее — маленький кулон-амулет на чёрном шнурке, на запястье — чёрный браслет. И улыбка уголком рта.

Наташа невольно задержала дыхание и вообразила его лежащим в постели. И себя — сидящей сверху. И даже невольно качнулась, ощущая лёгкое щекотание. Когда-то она прыгала с тарзанки в пропасть. Стояла на отвесном краю и странно ощущала себя в чужом теле. Словно её в кого-то нахлобучили, и она не знала, куда девать руки и ноги, а внизу сладостно тянуло. Сейчас тоже. Тогда она не прыгнула: боялась, что не выдержит щекотки. И сейчас тоже.

Она встала, попрощалась с девчонками. Шумно обнялись. Ей было приятно, что стриптизёр проводил её взглядом. Она это проверила, мельком обернувшись назад ещё раз, словно что-то забыла.

Дача в октябре смотрелась покосившейся болотной сыроежкой с позеленевшей шляпкой. Наташа вошла внутрь. Сыро, зябко, сумрачно. Ставни открывать не хотелось. Она открыла буфет. Внутри пахло старой древесиной, сушёной мятой. На нижней полке, за жестяной коробкой с пуговицами, стояла пузатая бутылка из тёмно-зелёного стекла — рябиновая настойка на коньяке.

Наташа притащила из кладовки чугунный утюг и поставила на скрипучий стол. Стол чуть повело. Наташа села на табурет и для крепости подпёрла стол собой.

Для приготовления «барской» настойки на даче ждали наступления октября. Спелую рябину брали только после лёгких заморозков, чтобы ушла лишняя горечь и ягода помягчела. Её ссыпали в бутыль слоями, пересыпая сахаром, заливали выдержанным коньяком и ставили в прохладный угол ровно на сорок дней.

В последний день добавляли ложку липового мёда — совсем чуть-чуть, чтобы терпкость рябины стала бархатной. Напиток ставили на стол только в особых случаях, которые прабабушка особенно почитала.

Наташа налила настойку в маленький гранёный стаканчик, который тут же запотел от холода. Цвет был тёмно-рубиновым, почти чёрным на просвет. В запахе проступала живая осень: мокрая кора, сухая листва, дым из далёкой трубы и тёплая сладость, обещавшая, что зябкость скоро отступит.

Она налила второй стаканчик и поставила перед утюгом. Долго смотрела на поржавевший чугун, шепча неслышно губами. В комнате становилось темнее и прохладнее. Наташа взяла рюмку, сделала глоток — и по горлу прокатилась мягкая волна: сначала рябиновая кислинка, потом тёплая пряность, а в послевкусии — тихий, густой мёд.

Наташа вышла на крыльцо, обошла дом и потянула на себя ветку хмеля. Ветка упрямилась и цеплялась крепкими плетями за крышу терраски. Когда наконец поддалась, по саду прокатилось что-то вроде глухого отзвука: не звон, а скорее тяжёлое дрожание, как после удара в большой колокол, когда сам звук уже ушёл, а воздух ещё помнит его тяжесть.

С ветки сорвалось несколько сухих шишек хмеля. Они лежали на сырой траве резными катушками потемневших золотистых ниток. Наташа наклонилась, подняла одну, покатала в ладони и положила шишку хмеля в карман.
Теперь хмель держал не только старую дачу, но и саму Наташу, не давая ей развалиться.

Наташа села в машину, завела двигатель. Она тронулась с места, глядя в зеркало заднего вида, как дача медленно тает среди серых деревьев. А в кармане тихо лежала шишка — маленькая, шершавая, будто кусочек времени, который она всё-таки сумела удержать. А муж — да чёрт с ним!