Ты помнишь любовь той зимы?

                Ты помнишь любовь той зимы?
                Где снег скрипел и в воздухе стыл аромат полыни
                Мы прятали озябшие ладони в один карман,
                Думая, что это и есть бесконечность…

***

Она не умела выбирать духи и была к ним равнодушна. Пользовалась только подаренными. Но это бывало редко.

Иногда она жалела, что обделена этой очень женской радостью — любить духи. Тогда она заходила в парфюмерный отдел, рассматривала, гладила флаконы. С напускным интересом нюхала бумажные ленточки-блоттеры с ароматами, нанесёнными услужливыми консультантками, потом кофейные зёрна в банках с полок. Увидев цены на эту искрящуюся терпкость и тягучую сладость, сопоставляла их с размером пенсии и втайне радовалась, что нужды в такой статье расходов нет. Уходя, она делала вид, что торопится и говорила продавщицам: «Я подумаю».

Как-то она вновь зашла в парфюмерный отдел. Консультант, похожая на Дюймовочку, спросила:
— Подсказать что-нибудь?
И она решилась:
— Духи «Koket» от фабрики «Дзинтарс». Есть?
— Таких у нас нет, к сожалению. Но мы подоберём что-нибудь подобное.

Дюймовочка начала рассказывать про какие-то шлейфы, базовые и сердечные ноты, предлагала «послушать» одни, другие запахи. Она не вникала, мысленно раздражалась: «Что за дурацкая мода — говорить “слушать ароматы”?»
— Нет, мне нужны именно они.

***

То был их первый совместный Новый год. Она приехала в его город, вырвав у зимней сессии несколько дней досрочными сдачами зачётов.
Сразу после боя курантов они вышли прогуляться. Тропинка была узкой, и он вёл её за собой. Статный, широкоплечий, уверенный. Редкие снежные пушинки оседали на его тёмных волнистых волосах — пижонил, ходил без шапки. Он вдруг обернулся: «Это тебе!». На ладони - белая коробочка с золотым тиснением.  Духи! Её первые! Радостно ахнув, она открыла коробку с небольшим изящным флаконом внутри. «Кокетка».
— Потерпи до дома, — улыбнулся он, — аромат лучше раскроется в тепле.
Они гуляли, смеялись, дурачились, почему-то представляя себя через сто (не меньше!) лет, барахтались в снегу и целовались в мягком свете невозмутимых фонарей. Он согревал её ладони своим дыханием, слегка смущая лукавым взглядом карих глаз. «Кокетка» не мешала им, тихо обживаясь в её сумке. 

Вернувшись из поездки, она похвасталась подарком перед подругой. Брызнула парфюмом на воротники себе и ей, второпях сунула флакон в карман пальто, втиснулась в переполненный трамвай.
Потеряла? Украли? Было не важно. Рыдала два дня. Не по духам, не по стекляшке, конечно. По прервавшемуся волшебству той  памятной ночи.

Сумка, молчаливая свидетельница подарка, продолжала  служить по назначению. Потом уголки слегка потёрлись, и хозяйка убрала её на верхнюю полку шкафа (не выбрасывать же - французская, купленная на стипендию, любимая). Там сумочка стала хранительницей стопки конвертов, бережно перевязанных розовой лентой. В них — его письма за три студенческие зимы и два лета. Почти полвека назад, ночами, он писал их печатными буквами, стесняясь почерка. Через них она чувствовала свою желанность, слышала его голос, нежность и тоску по редким встречам.
По молодости, неопытности и гордыне их отношения на расстоянии рухнули, больно ранив. И все эти годы боль жила рядом. Саднила.

Жизнь шла своим чередом: муж, ребёнок, карьера, дом. Всё стабильно, крепко. Правда, иногда хотелось чуть больше мужского внимания, ласки, чувственности, романтики. Когда волна этой нехватки захлёстывала с головой, ночью, втайне от всех, она доставала сумку и развязывала розовую ленту.

Знакомые строчки обнимали, ласкали, волновали. В такие моменты она думала, что совершила страшную ошибку. Что жизнь её могла сложиться иначе. Как именно — она не представляла, но не сомневалась, что лучше. Смахнув горечь слёз, она завязывала ленту и возвращала письма в сумку. До следующего раза.

В последние годы  в её жизни появился ноутбук, став отдушиной в печальном одиночестве, единственным другом, который в любое время суток с готовностью отвечал на все вопросы.
Сегодня она, волнуясь и не особо рассчитывая на успех, вбила в поиск его имя.

Ещё несколько часов ушло на то, чтобы вернуть на место сердце, колотящееся то в горле, то в висках, и решиться написать: «Привет. Сто лет уже прошло?»