Crime and Punishment number two 1 глава

Анонс
Если интересно напишите тогда продолжу

Фантастическая повесть





Глава первая

К вечеру я решил, что к миссис Грей не вернусь.

Это было даже приятно — решить так окончательно, стоя под дождём, с тремя фунтами в кармане. Словно я сам отказывался от её комнаты, от продавленного матраса и от чашки с коричневым ободком, которую она всякий раз ставила передо мной ручкой к стене. Чашка была моя. Я купил её за пятьдесят пенсов и почему-то особенно ненавидел, когда миссис Грей к ней прикасалась.

В левом башмаке хлюпало. Я старался наступать на пятку; получалась прихрамывающая, подобострастная походка, и от этого было ещё противнее.

У пекарни пришлось остановиться: женщина с коляской загородила тротуар, никак не могла натянуть на ребёнка прозрачный чехол. Из открытой двери пахнуло горячим маслом. Я отвернулся, но поздно — во рту уже собралась слюна.

— Вам помочь? — спросил я.

Она подняла глаза.

— Спасибо, я сама.

Разумеется, сама. Я ведь тоже предложил не из доброты. Хотел постоять ещё немного у двери.

Телефон завибрировал.

Генри спрашивал, будет ли доклад к утру.

Я написал: «Будет. Переведи половину сейчас».

Три точки появились сразу. Потом исчезли. Я смотрел на них так внимательно, словно человек на другом конце держал перед моим лицом кусок хлеба и раздумывал, дать ли.

«У нас же договорённость после сдачи».

Я стал набирать: «У меня неприятности». Посмотрел на эти слова и стёр.

Неприятности! Он бы непременно спросил какие, и пришлось бы объяснять про миссис Грей, а он прочёл бы это где-нибудь за столом, отодвинув тарелку, и, может быть, показал соседу. Нет, Генри был не злой. В этом-то и заключалось самое унизительное: он мог бы помочь и даже забыть об этом через минуту.

«Ладно», — написал я.

И тотчас вслед:

«Только тема сложнее, чем ты думаешь».

Это было мелочно. Шестьдесят фунтов оставались шестьюдесятью фунтами, но мне понадобилось хотя бы на секунду стать человеком, которому он должен быть благодарен.

* * *

В библиотеке я слишком долго возился с пальто.

Снять его сразу было нельзя: под мышкой разошёлся шов. Оставить на себе — тоже нельзя; с подола капало на пол. Я прижал локоть и стал вынимать из кармана телефон, будто именно ради этого и остановился.

Служитель ждал.

— Первый раз у нас?

— Нет.

Ответил я резко, хотя он ничего дурного не спросил.

Он указал, куда пройти. Уже отойдя, я захотел вернуться и сказать ему что-нибудь любезное. Не вернулся: пришлось бы объяснять, зачем возвращаюсь.

За столом напротив сидел старик. Он снял очки, протёр их и посмотрел на меня без всякого интереса. Тем не менее я немедленно раскрыл ноутбук, чтобы он видел: я пришёл работать.

Доклад назывался «Свобода нравственного выбора в романе “Преступление и наказание”».

Название придумал я сам. Генри попросил только, чтобы было «не слишком умно».

Я записал его имя на листке, потом зачем-то зачеркнул и написал своё.

Томас Рид.

Выглядело это так, будто я ещё имел какое-то отношение к собственной работе.

Рядом лежал роман. Я раскрыл его наугад и попал на деньги: кто-то опять считал, занимал, закладывал. До чего же настойчиво все они нуждались в деньгах! На занятиях мы говорили о гордости, о вине, о раздвоении сознания; ни разу — о том, как трудно слушать собственную совесть, когда за стеной хозяйка переставляет посуду и ты по каждому звуку угадываешь, идёт она к тебе или ещё нет.

Телефон засветился.

«Томас, ты сегодня ел?»

Мама.

Я подождал немного, чтобы ответ выглядел естественнее.

«Да».

Она прислала маленькое красное сердце.

Я положил телефон экраном вниз.

Вот теперь следовало работать. Быстро, спокойно: две тысячи слов, несколько цитат. Генри отдаст шестьдесят фунтов, у меня будет ещё одна неделя. Всё было устроено разумно; отчего же мне вдруг так захотелось испортить ему этот доклад, написать что-нибудь невозможное, чтобы он встал перед преподавателем со своим самодовольным лицом и ничего не сумел объяснить?

Старик напротив шуршал страницами.

Я перечитал одну строку. Потом ещё раз.

Раскольников отправлялся к старухе.

Мне помнилось, что прежде, ещё на первом курсе, я находил в нём что-то близкое себе. Теперь это показалось оскорбительным. Я тоже был голоден; я тоже задолжал за комнату. Но мне и в голову не приходило…

Я остановился.

Нет, сравнение было глупое. Совершенно глупое.

Я подложил ладонь под щёку. Только на минуту.

* * *

Меня разбудил стук.

Сначала я решил, что пришла миссис Грей, и успел почувствовать ту особенную ненависть к человеку, перед которым виноват.

— Сейчас, — сказал я.

Никто не ответил.

Стол напротив был пуст. Очки старика остались на раскрытой книге.

Я посмотрел на телефон.

23:46.

Несколько секунд я просто сидел. Потом встал так быстро, что стул ударился о соседний стол.

— Простите!

Слово прозвучало нелепо. Я повторил его тише, уже не зная, к кому обращаюсь.

Дверь оказалась заперта.

Тут меня охватил страх, но вместе с ним — стыдное облегчение. Я не вернусь к миссис Грей. Не потому, что прячусь: меня заперли. Завтра можно будет рассказать об этом даже с раздражением.

Я дёрнул ручку ещё раз — скорее для порядка.

Где-то за стеной кашлянули.

— Эй! Я здесь!

Кашель повторился. Сухой, сердитый.

В конце коридора была приоткрыта дверь. Я шёл к ней, уже приготовив объяснение: работал, заснул, не услышал объявления. Особенно хотелось сказать «работал». Почему-то я был уверен, что человек за дверью станет смеяться.

Ноутбук оставался на столе. Книгу я нёс с собой, сунув между страниц свои заметки.

Я толкнул дверь.

И едва не упал.

Ступенька начиналась прямо под порогом. Я ухватился за перила; ладонь скользнула по чему-то липкому.

Было жарко.

Вот что я заметил прежде всего: не лестницу, не жёлтую стену, не вонь, от которой перехватило горло, — жару. Только что я дрожал в мокрой одежде, а теперь воротник немедленно прилип к шее.

За спиной находился чулан. В углу стояла треснувшая кадка.

Я провёл рукой по стене, отыскивая выключатель.

— Вам куда?

Человек стоял на ступеньку ниже. Молодой, худой; лицо его показалось мне сердитым, но, когда он поднял глаза, я понял, что он боится. Причём боится меня.

— Я… выход ищу.

Он посмотрел вниз, туда, куда вела лестница, потом опять на меня.

Я посторонился.

Он прошёл, прижимая локоть к боку. Из-под пальто на миг показалось что-то тёмное, тяжёлое.

Я уже знал, что это.

Нет, ещё не знал. Можно было вернуться в чулан. Можно было закричать. В конце концов, я спал; спящему человеку ничего не стоит увидеть топор.

Но рука, которой я держался за перила, занозилась. Я потёр большой палец, и выступила кровь.

Внизу хлопнула дверь.

— Родион Романыч! — крикнул кто-то.

Молодой человек вздрогнул, но не обернулся.

Он поднимался к старухе.

Я остался на месте. До сих пор помню, как усердно я тогда думал: сейчас нельзя спугнуть его, нужно сперва понять, осмотреться…

Он поднялся ещё на несколько ступенек.

А я всё осматривался.

Потом наверху тоненько звякнул колокольчик.

И только тут я побежал.



Яков Заморённый и Илья Игоревич Разумов