Последний ход

Последний ход

Дверца не закрывалась: мешало колено.

— Убери ногу, — шепнул Мельцель.

Он попробовал подтянуть её выше, но бедро сразу свело. Пришлось обхватить колено обеими руками и притиснуть к груди. Мельцель нажал снаружи. Край дверцы прищемил сукно панталон.

— Постой.

Хозяин не услышал. Или сделал вид, что не услышал: в соседней комнате уже открывали двери.

Он рванул ткань. Что-то треснуло, и дверца встала на место.

Ключ ещё оставался в замке.

— Ты помнишь? — спросил Мельцель через дерево.

Он сидел щекой к собственному плечу и не сразу смог повернуть голову.

— Да.

— Что — да?

— Проиграю.

Ключ повернулся.

Некоторое время он слышал только своё дыхание. Здесь всегда сначала приходилось совладать с дыханием: удержаться от желания набрать полную грудь воздуха, не пробовать распрямиться. Места было ровно столько, сколько оставалось, когда он переставал с ним бороться. Он осторожно опустил колено на ладонь, прикрывая содранную кожу, и стал ждать, пока пройдёт судорога.

В зал входили.

Шаги, шелест платьев, стук передвинутого стула. Кто-то поставил локоть на стол, и дерево отозвалось возле самого его уха.

— Значит, он и в самом деле думает?

Женский голос.

Вопрос был обращён к Мельцелю, но шахматист невольно поднял голову и ударился затылком о перекладину.

Раздался негромкий смех.

Нет, удара не услышали. Смеялись над ответом хозяина.

— Сударыня, он по крайней мере достаточно благоразумен, чтобы не высказывать всего, что думает.

Она снова засмеялась — ближе. Он слышал даже, как она вздохнула после смеха; маленький, свободный вздох человека, которому нигде ничего не жмёт.

Он попробовал представить её лицо. Почему-то прежде лица возникла рука: узкая кисть, лежащая на краю стола, совсем рядом с его головой.

— Бедный турок, — сказала она. — Надеюсь, ему объяснили, с кем он будет играть?

— Сейчас объяснят.

Мужской голос был короток и сух.

Все засмеялись.

Он перестал расти в девять лет. С тех пор ему часто приходилось слышать смех, обращённый куда-то поверх его головы, и решать, касается ли он его. Теперь можно было не решать. Здесь никто не знал, что он существует.

Партия началась.

Он сделал первые ходы почти машинально. Боль под коленом ослабела; зато затекала ступня, и он принялся осторожно шевелить пальцами в башмаке. Нельзя было дожидаться, пока нога совсем онемеет: однажды после представления он не смог выбраться без помощи и Мельцель, сердясь, вытаскивал его за подмышки.

Наверху разговаривали о предстоящем отъезде, о погоде, о чьём-то опоздании. Император играл быстро. Иногда фигура ударялась о доску так сильно, что этот стук проходил по дереву и отдавался у шахматиста в зубах.

Пока всё шло как надо.

Он уступил немного пространства, позволил потеснить себя. Через несколько ходов можно будет допустить ошибку. Потом ещё одну, не такую заметную. К тому времени в ящике станет совсем душно, но партия уже кончится. Его выпустят, дадут воды.

Он думал о воде. О том, как приложит край стакана к губам и сначала не станет пить, только подержит.

— Ваше величество, вы слишком суровы с ним.

Снова она.

— Вы ему сочувствуете?

— Немного. Он так долго размышляет.

— Тем хуже для него.

Теперь шахматист различал в её голосе улыбку. Она стояла по левую руку от императора; когда наклонялась к доске, слова становились яснее.

Он приготовил ход, который должен был положить начало поражению.

И тут она сказала:

— После стольких побед вам, конечно, ничего не стоит одолеть деревянного турка.

Он оставил руку на рычаге.

Слова были ничтожны. Светская любезность, произнесённая красивой женщиной для человека, которому приятно её слушать. Он понимал это. Понимал с той мучительной точностью, с какой иногда понимаешь безобидность нанесённой тебе обиды — и всё-таки не можешь её простить.

Наверху передвинули фигуру.

Теперь требовалось отвечать.

Он ещё раз посмотрел на маленькую доску перед собой. Его подготовленная ошибка была там, ожидая исполнения. Следовало только убрать защиту, позволить взять пешку.

«Ничего не стоит».

Он вытер ладонь о жилет.

Нет, пусть стоит хоть чего-нибудь.

Он защитил пешку.

Всего лишь защитил. В этом ещё не было ослушания; невозможно же требовать, чтобы он бросал фигуры одну за другой. Мельцель сам велел дать хорошую партию.

Император ответил не сразу.

Шахматист почувствовал облегчение и вслед за ним — удовольствие, столь острое, что на мгновение забыл о тесноте. Там, наверху, пришлось задуматься. Женщина ждала. Её следующая любезность задержалась из-за него.

Он прислушался.

— Упрямец, — произнёс император.

Впервые за весь вечер шахматист улыбнулся.

Пот стекал от виска к уху. Он не мог вытереть его: для этого нужно было приподнять локоть, а локоть упирался в стенку. Капля задержалась, щекоча кожу. Он потёрся головой о плечо.

Следующий ход противника был сильным.

Он наклонился ближе к доске.

Минуты две в зале стояла тишина. Затем кто-то начал говорить вполголоса, но император прервал его:

— Подождите.

Шахматист замер.

Это «подождите» было произнесено ради него.

Он знал, как нелепо так думать. Ради турка. Ради фокуса. Ради неприятного препятствия, которое император встретил среди вечерних развлечений. И всё-таки в комнате теперь ждали его решения; никто не мог продолжить, пока он, запертый под столом человек с прижатой к груди ногой, не сделает движения.

Он нашёл ответ.

Деревянная рука поднялась.

— О! — сказала женщина.

Только это. Даже не слово.

Он мог бы потом поклясться, что она придвинулась ближе.

Прошло ещё несколько ходов.

Теперь он играл в полную силу — и продолжал уверять себя, что проиграет. Позже. Когда партия станет достаточно трудной. Когда женщина перестанет жалеть смешного турка и начнёт опасаться за своего императора. Ему нужно было совсем немного: услышать, как изменится её голос.

Под столом стало жарко. Воздух, который он выдыхал, возвращался к нему тёплым; хотелось отодвинуть лицо, найти хоть небольшую прохладу, но повсюду были дерево, сукно, собственное тело. Он незаметно для себя стал дышать ртом.

И тут император сделал тот ход.

Шахматист увидел возможность сразу, ещё не понимая всей её глубины. Проверил. Нагнулся ниже. Затёкшая нога соскользнула с ладони, и содранное колено ударилось о металлический выступ.

Боль была такой внезапной, что он прикусил губу.

Он сидел с закрытыми глазами, боясь застонать.

Нельзя. Ни звука.

Из глаз выступили слёзы. Одну он почувствовал у рта и слизнул вместе с кровью.

— Что с ним? — спросила женщина.

Он открыл глаза.

— Вероятно, положение затруднительно, — ответил Мельцель.

Хозяин стоял возле самого ящика.

Два лёгких удара ногтем по дереву.

Они пользовались этим сигналом, когда пора было заканчивать.

Шахматист посмотрел на доску.

Да. Сейчас. Именно сейчас можно было всё прекратить. Он устал, ему больно, он едва дышит. Нужно сделать слабый ход, ещё несколько минут потерпеть — и дверца откроется.

Он уже знал, как проиграть.

Но рядом существовало другое продолжение.

За всю жизнь ему, может быть, дважды удавалось увидеть нечто подобное. Он проверял его торопливо, с нарастающим ужасом: оно выдерживало каждый ответ. Император ещё мог выбирать, но каждый выбор вёл туда же. Победа была здесь, внутри ящика. Он держал её один, и никто наверху пока не знал об этом.

Ноготь снова скребнул дерево.

«Сейчас», — мысленно ответил он Мельцелю.

И вместо слабого хода сделал единственный, который уже не позволял отступить без явной нелепости.

Наступила тишина.

Он ждал женского голоса.

Ничего.

Почему она молчит? Неужели не видит? Конечно, не видит; нужно дождаться следующего хода, тогда станет яснее.

Император пошевелил фигуру, не отпуская её, поставил обратно.

Шахматист зажал рот ладонью. Его разбирало желание подсказать. Скорее. Любой. Всё равно.

— Любопытно, — сказал император.

Но голос был уже другим.

Женщина что-то шепнула, слов разобрать не удалось.

Мельцель кашлянул.

Теперь шахматист услышал в этом кашле такой неприкрытый страх, что на секунду словно очнулся. Представил лицо хозяина, его влажный лоб, его улыбку, которую тот продолжает удерживать перед гостями. Вспомнил, что после их ухода останется с ним один.

Рука остановилась.

Ещё можно было испортить всё. Нарочно, грубо. Пусть турок покажется глупым. Пусть сломается. Он попробовал заставить себя передвинуть другую фигуру — и вдруг ощутил ярость против Мельцеля, против этой дверцы, против собственного страха, который сейчас, когда победа наконец принадлежала ему, требовал опять согнуться ещё немного, стать ещё меньше.

Он потянул рычаг.

Турок сделал ход.

Снизу, через щель, втиснулся носок хозяйского башмака и с силой придавил ему ногу.

Он задохнулся.

Башмак не отступал.

Наверху Мельцель спокойно говорил о сложности устройства, о каком-то мастере, изготовившем одну из деталей. Шахматист слышал каждое слово. Хозяин говорил и давил, говорил и давил, а ему нужно было только убрать руку с рычага, подать знак, обещать.

Он не убрал.

Тогда давление прекратилось.

Это испугало его больше боли.

Император сделал предпоследний ход.

Теперь женщина молчала. Все молчали. Он уже не хотел ни восхищения, ни удивления; он с ненавистью ждал очередного стука по доске, потому что каждый миг ожидания позволял страху вернуться, а остановиться он больше не мог.

Последний ответ дался ему с трудом: пальцы скользили. Он перехватил рычаг обеими руками.

Деревянная кисть исполнила движение.

Мат.

Он откинул голову и больно ударился о перекладину, но на этот раз почти ничего не почувствовал.

В зале долго никто не говорил.

Потом женщина тихо рассмеялась.

Не так, как прежде. Нерешительно, словно сразу пожалела об этом.

— Какой дерзкий турок.

Он закрыл глаза.

Вот оно. Он добился.

Но почему же она сказала это так испуганно? Почему никто не ответил ей?

Стул резко отодвинули.

— Откройте.

Он перестал дышать.

Ему показалось, что приказ относится к двери зала. Сейчас гости выйдут. Сейчас всё кончится.

— Ваше величество уже изволили осмотреть механизм, — сказал Мельцель.

— Ещё раз.

Возле замка что-то звякнуло.

Шахматист попробовал подтянуть ногу, но она не слушалась. Он схватил её обеими руками, как перед началом, и вдруг с ужасом понял, что принимает ту самую позу, в которой прятался.

Ключ не попадал в скважину.

Снаружи женщина произнесла что-то совсем тихо; теперь он не мог различить даже интонации. Ему хотелось, чтобы она отошла. Чтобы только она не видела, как его будут вытаскивать.

Он попытался выпрямиться.

Над головой была доска.



Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым