Соучастники

Дом у меня новый, обживаюсь на пятом этаже. Устроилась отлично. Ремонт сделала, всё кругом светится чистотой и уютом. Муж бы оценил. Но нету мужа и никогда не было. Позванивают приятели, все женатики. У женатиков цена дружбы — постель. Им не нужны светские беседы и совместное хозяйство. Это у них дома есть. У них времени нет. Всё по часам, как прогулка с болонкой. Выгуляет он тебя в постели и домой, в домашние байковые тапки.

Женатики обожают эти тапки. У меня для таких гостей есть пара турецких шлёпок, кожаных, настоящих, мужских. Приятели не любят эти тапки, но впрыгивают в них ради меня. Это их способ понравиться. Мужчины всегда идут коротким путём и находят свой дом из любого издалека, как почтовые голуби. Женщины кружат и приходят не туда, куда собирались. Шла домой, а оказалась в гостиничной койке с женатиком.

Опций немного. Будешь спать — получишь обожание, бутылку выдержанного «Ямадзаки» и итальянский сыр «Таледжо» с приятной фруктовой кислинкой. Иногда вместо японского виски выныривает бутылка «Курвуазье» L'Эспри. Его округлый артикль «лё» переносит меня со МКАДа прямо на юг Франции. Сыр обязателен и тут, просто более подходящий, например, ореховый «Конте» с карамельными нотами. Постель прилагается при любом наборе питья и закуси. Мужчинами можно управлять, как машинками на батарейках. Пока батарейки не потекут. Это я шучу. Ну не плакать же.

Иногда приятели чинят мою машину. И после постели я подвожу их до дома. Самый смешной поцелуй — на прощание. В мыслях они уже надели любимые байковые тапочки, поэтому, расставаясь со мной, целуют не как любовники, а как супруги с фарфоровым стажем. Я их понимаю. Им нужно срочно сменить гулящий образ на верный семейный. И пока ползёт лифт, им лучше успеть убрать блеск глаз, успокоить дыхание, угомониться с шутками и гарцеванием. Иначе спалятся. Жёны их бдят, бдят и бдят, они сокровища. Мне проще, я разворачиваю машину и качу домой. Хотя это совсем не проще, но я сильная.

Машину я бросаю у подъезда. Если места нет, то на улице. И вдруг такое событие — достроили подземную стоянку. Уже ждать перестали, и тут такая радость. Вечером поставила машину на стоянку. Ощущение счастья непередаваемо. Иду с парковки домой. У КПП слышу:

— Валькирия!

Не останавливаюсь, потому что я Вера.

— Вера!

Оглядываюсь. У КПП мужичок.

— Вы меня?

— Ага, — щербато улыбается мужичок, — я Валерка, Вер, не узнала?

— Валерка? — с удивлением разглядываю потрёпанного мужичка. Ну нет у меня таких приятелей. Пока нет. Может, скачусь потом окончательно. Буду спать за рюмку водки и бутерброд со шпротами. Я же писательница, у меня голова сразу чудить начинает.

— Извините, — говорю, — я вас не знаю.

Мужичок радостно сплёвывает, хлопает себя по лысине:

— Вер, а ты всадников Апокалипсиса помнишь? Двадцать лет назад. Я – Чума, всадник на белом коне. А на рыжем был Ванька. А Петька с Лёшкой на пепельном и чёрном. Четверо всадников Апокалипсиса в ЖЖ, помнишь?

— Чума? — тяну я задумчиво. — Это что, ты?

— Вспомнила! — радуется Чума и трёт слезящиеся глаза. — Где нынче остальные, не знаю, а я тут теперь работаю. Первый день. И вдруг ты. Вот совпадение-то, да?

— А живёшь ты, Валер, где?

— Там, — махнул рукой Чума в сторону области. — Двумя автобусами добираюсь. Зарплата тут хорошая. Я пью, Вер, меня же никуда не берут. А тут взяли. А давай со свиданьицем по грамульке? У меня водочка проверенная, холодненькая.

«Ну вот, мечты сбываются», — подумала я и спросила: — А шпроты у тебя имеются?

— Сырок плавленый, — сказал Чума. — Я там немного откусил. Но можно отрезать. У меня и стакан чистый есть.

— Валер, давай просто покурим, — говорю я. — Угостишь?

— Так это, — мужичок лезет в карман куртки с надписью «Электросети Братска». Достаёт «Приму». — Только такие, Вер!

— Пойдёт, — я закуриваю. Першит. Но в целом норм. — Чума, а ты как жил-то?

— Да по-разному, Вер, — Чума сплёвывает. У него красиво получается. Резко, сильно, точно. — Книжку могу написать про свою жизнь. С ошибками.

— Книжка с ошибками? — я затягиваюсь. Ужасно хочется сплюнуть так же красиво, как Чума.

— Не, Вер, жизнь с ошибками, — Чума прищуривается от дыма, — а пишу я без помарок. Ты же помнишь, Вер?

— Помню, — я тихо-тихо ржу, — ты мне по ночам такое бесстыдство в личку писал.

— Тебе же нравилось? — радуется Чума. — Тебе же нравилось?

— Да иди ты, — отмахиваюсь я. А мне и правда нравилось. Чума умел писать не стыдно даже про стыдное. Всадник Апокалипсиса на белом коне.

— Ты была классной, — сказал Чума, — рыжая Валькирия, я сох по тебе. Знала, да?

— С чего это я знала? — деланно удивляюсь я. Вот я лиса. — Нет, просто читала твою галиматью на ночь глядя. Мне многие писали.

— Тебе все писали, — согласился Чума. — Все всадники Апокалипсиса, только отвечала ты мне, а не им.

— Сплетники, — я всё-таки сплёвываю. Ну так, на троечку.

— Не, — с жаром клянётся Чума, — все наши пацаны, Вер, кремень. Ни слова про тебя. Просто ты для всех нас была Валькирия, рыжая бестия. А мы — всадники Апокалипсиса. Красиво, правда? У меня ничего красивее потом в жизни не было. И до сих пор нет.

Мы помолчали.

— Хотя у меня есть красивое, — говорит Чума, — у меня твоё фото, ты мне присылала напоследок.

— Какое ещё фото, Валер? — настораживаюсь я. — Надеюсь, хоть приличное?

— Успокойся, — говорит Валерка, — ты там в горнолыжном костюме. Только шлем сняла. Лежит у меня дома на буфете. Там хрусталь от бабки, колечки, часы дедовы, потом грамоты мои и твоё фото. Всё, что у меня есть.

— Прекрати тут козу строить, — прыскаю я. — А ты забыл, какое мне фото с озера тогда прислал? Напихал в плавки кувшинок торчмя. Помнишь?

— Я же Чумой был, — сказал Валерка, — я должен был поражать твоё воображение. Поразил?

— Поразил, — киваю я. — Ну и дураки мы были. Как дети. Ладно, Валер, давай! Мне пора!

— Давай! — послушно кивает Валерка и идёт на КПП.

Вечером, стоя под душем, я вспоминала нелепую Валеркину фигуру. Куртку, прожжённую куревом, с оборванными пуговицами. Разбитые ботинки, лысину, мешки под глазами.

— Пьёт, — подумала я, выходя из душа и прячась в короткий шёлковый халатик, — жаль, что всё-всё в прошлом.

Я подошла к компьютеру, набрала в строке браузера старое и сто раз забытое ЖЖ. Долго вспоминала пароль, не вспомнила. Полезла в контакты. Нашла. Нажала «Войти!». Пароль подошёл, страница загрузилась. Словно и не было этих двадцати лет. Мой старый дневник, стихи про осень и любовную бессонницу, лента, которую никто не читает.

В углу мигнул значок: «Новое личное сообщение».

Я вздрогнула и едва не опрокинула кофе. Щёлкнула мышью. Читаю:

— Привет, Валькирия, это Чума, как дела?

А ниже — картинка: всадник Апокалипсиса на белом коне, мчащийся сквозь грозовые облака. Всё тот же гиф, который он ставил на аватарку двадцать лет назад.

— Привет, Чума, — набрала я ответ, — рада тебе!

— Моя бесценная Валькирия, — ответил всадник, — моя любовь.

— Я так долго ждала тебя, — я уже забыла про кофе и торопливо набирала ответ, — я скучала, очень скучала.

— Эта ночь станет нашей, — горячо отозвался всадник Апокалипсиса. — Мы снова будем вместе!

Утром, проходя мимо Валерки, я ему коротко кивнула. Он кивнул в ответ и уткнулся в журнал регистрации.

Я села в машину и поехала на работу. Я не замечала пробок, светофоров и поворотов. Весь день я была рассеянна и отвечала невпопад. Вечером бросила машину у подъезда и побежала к лифту.

Я очень ждала вечера. Мне хотелось в прошлое. И я в него бежала.