Crime and Punishment number two. 2 глава

Глава вторая

Он обернулся раньше, чем я добежал.

Я хотел схватить его за руку. Именно это и собирался сделать, пока бежал: схватить, оттащить от двери, сказать что-нибудь такое, после чего он уже не сможет. Но он посмотрел на меня — и я остановился.

Не потому, что лицо было страшное. Лицо было несчастное, почти детское, с мелкой дрожью возле рта. От этого всё вдруг стало труднее. Перед человеком с таким лицом нельзя было просто выставить ладонь и сказать: убийца.

— Вы зачем? — спросил он.

Я тяжело дышал.

За дверью скребнул засов.

— Кто там?

Он повернулся к щели.

Я увидел один глаз, острый нос и пальцы на цепочке. Совсем небольшие пальцы. Почему-то я ожидал, что старуха будет крупнее.

— Алёна Ивановна… — начал он.

Я сунул башмак между дверью и косяком.

Сделал это прежде, чем придумал, что скажу.

— И у меня заклад.

Старуха посмотрела вниз.

— Ногу-то убери.

— Одну минуту.

— Убери, говорю. Вломились!

Она нажала на дверь. Боль обожгла пальцы ноги, и я едва не выругался. Всё пошло не так: я ещё ничего не успел объяснить, а уже походил на грабителя.

Я полез в карман.

Телефон зацепился за подкладку. Чем сильнее я тянул, тем крепче он держался. Раскольников стоял рядом и смотрел на мои руки.

— Сейчас, — пробормотал я. — Сейчас.

Подкладка треснула.

Я выхватил телефон и ткнул в кнопку. Экран осветил щель; на стекле появилось старухино лицо.

Она отшатнулась.

Я тоже чуть не выронил аппарат: по ошибке включилась передняя камера.

Несколько секунд старуха смотрела на себя. Потом подняла руку к голове.

Изображение повторило движение.

— Это что же?

— Фотографический прибор. Английский.

Она перевела взгляд на меня. Теперь в нём был уже не один страх.

— Вы англичанин?

— Да.

— А по-нашему откуда?

— Учился.

Я всё ещё держал башмак в щели. Она перестала давить, но и дверь не открывала.

— Дорогая вещь, — сказал я.

Слова вышли слишком поспешно.

Старуха услышала это.

— Дорогие вещи беречь надо. Вон угол отбит.

На экране действительно была трещина. Я разбил его зимой, когда бежал на автобус; до этой минуты мне не приходило в голову, что трещина может оказаться важнее самого чуда.

— На работу не влияет.

— Это ты сказываешь.

Она ещё раз посмотрела на собственное лицо, нахмурилась и вдруг сняла цепочку.

— Ну, проходи. Только ногу убери. Пол мне весь вымочил.

Раскольников вошёл следом.

Я надеялся — уже потом понял, до какой степени надеялся, — что он уйдёт. Ведь всё испорчено, посторонний человек в квартире, можно спуститься по лестнице, спрятать топор, заболеть, заснуть, сделать что угодно. Он вошёл.

Старуха заперла дверь.

Комната оказалась теснее, чем я представлял. В книге я свободно передвигался по ней, видел всё сразу; здесь стол мешал пройти, за занавеской было темно, а старуха всё время попадала между мной и Родионом.

Я положил роман на подоконник, чтобы освободить руку.

— Вот ваш-то заклад, — сказал Раскольников.

Он протянул свёрток.

— Погоди.

Она не взглянула на него. Поднесла телефон к окну, повернула боком.

У меня мелькнула радость — отвратительная, но настоящая: меня предпочли. Даже здесь, даже теперь я успел обрадоваться, что моя вещь оказалась интереснее.

— Десять рублей, — сказал я.

Старуха подняла глаза.

— А сто не хочешь?

Я не имел ни малейшего представления, сколько следует просить. Десять рублей прозвучали в моей голове убедительно; теперь казалось, что я погубил всё этой цифрой.

— Он стоит гораздо больше.

— Так и неси туда, где больше.

Она протянула телефон обратно.

Я не взял.

Раскольников стоял у шкафа. Правое плечо у него было приподнято, точно пальто стало тесно.

— Вы посмотрите, — сказал я. — Здесь не только это.

Я провёл пальцем по экрану. Вместо камеры открылся список сообщений.

«Томас, ты сегодня ел?»

Я поспешно смахнул его.

— Не мельтеши, — сказала старуха. — Покажи как следует.

В галерее первой оказалась мама: стояла возле кухонного окна с букетом, который купила себе сама, но мне сказала, что подарили на работе.

Старуха приблизила экран к лицу.

— Жена?

— Мать.

— Молодая.

Она сказала это без усмешки. И на одну секунду я совершенно перестал её ненавидеть.

Потом она перевернула телефон и поскребла ногтем потёртый чехол.

— Бумаги есть?

— Какие?

— На вещь. Что твоя.

— Там моя мать.

— Мать твоя, а вещь, может, чужая.

Возразить было нечего.

Я взглянул на Раскольникова. Он смотрел в пол. Губы его двигались, но я не слышал слов.

— Два рубля, — сказала старуха.

— Пять.

Торговаться я начал машинально. И тотчас испугался: я торговался всерьёз. Где-то под ужасом продолжал жить тот же мелкий расчёт, с которым я стоял у пекарни. Два рубля казались унизительно малой ценой за телефон, за мои фотографии, за всю жизнь, оставшуюся по ту сторону стены.

— Рубль.

— Вы же только что сказали два!

— А теперь рубль. Утомил.

Она положила телефон на стол.

Я посмотрел на её руки. Они дрожали. Не сильно, но заметно, когда она стала поправлять цепочку на шее. Старуха тоже боялась. Двое мужчин в комнате; один мокрый, суетливый, другой молчит у шкафа. А она всё-таки торговалась.

— Хорошо, — сказал я. — Рубль.

Раскольников поднял голову.

До сих пор я не знаю, что именно он увидел в моём согласии. Возможно, ничего. Но лицо его изменилось: мелькнула торопливая, злая решимость человека, которому наконец перестали мешать.

Старуха повернулась к нему.

— А ты чего принёс?

— Не надо! — выкрикнул я.

Она замерла.

— Чего не надо?

— Туда нажимать. Вы… сотрёте.

Телефон лежал на столе. Она к нему не прикасалась.

Я увидел, как это дошло до неё.

Потом увидел топор.

Он уже был над её головой, и всё, что я столько времени собирался сказать, исчезло. Я бросился вперёд, зацепился бедром за стол и схватил железо.

Ничего героического не случилось. Я только страшно испугался боли и сразу захотел отпустить.

Топор дёрнулся. В ладони стало горячо.

— Пусти! — сказал я.

Сказал по-английски.

Родион смотрел прямо на меня. Наши лица были близко. Я чувствовал его дыхание и вдруг понял, что он сильнее, чем кажется; ещё мгновение — и я не удержу.

— Пусти, — повторил я уже по-русски.

Старуха закричала.

Он рванул руку. Я повис на ней всем телом, и мы ударились о шкаф. Стекло лопнуло с таким звоном, будто разбилось сразу несколько окон.

Топор упал.

Я наклонился за ним.

Это была ошибка.

Когда я выпрямился, Раскольников уже стоял у двери. Засов не поддавался. Он дёргал его обеими руками, торопливо, по-детски, и почему-то именно это я запомнил яснее всего: человек пришёл убить и не мог справиться с дверной щеколдой.

— Задержи! — завизжала старуха. — Держи его!

Я шагнул к нему.

Он обернулся.

Я мог ударить. Топор был у меня; он это увидел, и я увидел, что он увидел.

От этой возможности меня затошнило.

Щеколда стукнула. Он выскочил на лестницу.

Я остался стоять.

В комнате вдруг стало слышно, как капает кровь.

Она стекала по пальцам на рукоять, потом на пол. Я смотрел на красные капли с нелепым недоверием: из такой небольшой раны не должно было вытекать столько крови.

Старуха прижалась спиной к стене.

— Положи.

— Я вас…

— Положи!

Я опустил топор на пол. Осторожно, словно можно было ещё разбить что-нибудь.

Она перевела дыхание.

На щеке у неё был тонкий порез от стекла. Больше ничего. Она стояла живая, с растрепавшимися волосами, и смотрела на меня с ненавистью.

Мне понадобилась благодарность. Немедленно, здесь же. Хоть одно слово, которое подтвердило бы: я сделал правильно, всё это произошло не зря, теперь мы понимаем друг друга.

— Он хотел вас убить, — сказал я.

— Видела.

— Я остановил.

Она посмотрела на раскрытую дверь.

— А выпустил зачем?

Я открыл рот и не ответил.

Снизу послышались шаги. Кто-то спрашивал, где кричали.

Старуха набрала воздуха.

— Сюда! Разбойники!

— Я не с ним.

Она молчала.

— Вы же видели!

— Вместе пришли.

Вот тогда я по-настоящему испугался.

Я оглянулся на окно, на свой роман, на телефон. На экране всё ещё была мама с букетом. Я потянулся к нему здоровой рукой.

— Не трогай! — крикнула старуха.

— Это моё.

— Стой где стоишь.

В дверях появился бородатый человек в жилете. За его плечом выглядывала женщина. Оба посмотрели сначала на топор, потом на мою руку.

— Запри, — сказала старуха.

Бородатый вошёл.

Я хотел показать ему рану, объяснить, как держал лезвие, но он схватил меня выше локтя и повернул лицом к стене. Боль дошла до плеча. Я вскрикнул; женщина в дверях отступила.

— Спокойно, — сказал он.

Я и был спокоен. Никогда ещё я не старался так старательно казаться спокойным.

Из-за его плеча старуха разглядывала меня. Уже не кричала. Прикидывала что-то.

— Имя? — спросил бородатый.

— Томас Рид.

— Кто?

Я повторил.

Старуха вдруг подалась вперёд.

— Постой-ка. А ты меня по имени откуда знал?

— Он назвал. Тот, который…

— Не про меня. Ты его назвал. Ещё прежде, на лестнице.

Я не помнил, чтобы называл. Может быть, вырвалось, когда бежал. Может быть, потом, когда он поднимал топор.

— Значит, знакомы, — сказал бородатый и крепче сжал мою руку.

Я посмотрел на книгу у окна.

Она лежала раскрытая, обложкой вверх.

Дотянуться до неё я уже не мог.


Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым