Тень Лубянки

           Эпиграф: «Цель репрессий — репрессии. Цель пытки — пытка.
                Цель власти — власть»
                (Джордж Оруэлл, писатель)

     Я родился в 1946 году и в детстве не понимал, почему родители иногда о чём то переговаривались шёпотом. А во время коллективных застолий с родственниками вспоминали не только о погибших близких и друзьях во время войны, но и, не называя имён, вспоминали тех, кого больше нет с нами. И только позже мне объяснили, кто имелся в виду.
     Ещё до моего рождения, в 1937 году, арестовали дядю мамы — молодого отца двоих детей, сына школьника, и годовалой дочери. Накануне ареста он попросил родных: если с ним что то случится, помогите его жене вырастить детей. На следующий день его взяли на работе, а жену увезли в лагерь для жён «врагов народа». Детям повезло остаться у родных, но слово «повезло» в те годы звучало горько: государство наказывало само родство.
     Двоюродного брата мамы, студента МГУ, хотели исключить за то, что он «не донёс» на дядю. Спасла отличная учёба. На комсомольском собрании он, глядя в пол, каялся в «слепоте». А сразу после собрания предупредил маму: «Никому не говори про арест дяди». В этом предостережении было самое страшное — необходимость отрекаться от своих, чтобы остаться на свободе.
     Отец, будучи в молодости журналистом, знал ту эпоху изнутри: люди сегодня давали интервью, а завтра исчезали. Когда всю войну он в силу различных обстоятельств провёл в Москве на руководящей комсомольской, а потом партийной работе, то видел не только растерянность властей в начальный период, но и жестокую расправу с теми, кто слепо выполнял указания не провоцировать противника в канун войны. Сразу после окончания войны ему предлагали должность в НКВД, но он отказался. Дома об этом молчали, но теперь я знаю: в этом отказе было столько же осторожности, сколько и мужества.
     В начале пятидесятых тень снова коснулась семьи: арестовали мужа маминой сестры, отправили на лесоповал. Сестра ослепла от горя, сына забрали бабушка с дедушкой. Лишь позже, благодаря связям отца с высокопоставленными чиновниками, родственника удалось освободить.
     Моя юность пришлась на хрущёвское время, когда прошлое будто позволило себе заговорить чуть громче. В нашей коммуналке жила соседка, а у неё была подруга — энергичная, прямая женщина. Один раз я с ней разговаривал о сталинизме. Она ненавидела Сталина — и на то была своя, беспощадная причина: её мужа арестовали как «врага народа» и уничтожили, а её саму сослали в лагерь для жён «врагов народа». Она рассказала, как радовалась, когда заключённым объявили о смерти Сталина. Ещё не зная, что их ждёт впереди, они почувствовали надежду, что удастся выйти на свободу.
     Позже я сам видел следы той эпохи. Во время службы в заполярном посёлке Тикси я несколько раз ездил в командировку в подразделение нашей части недалеко от Якутска. Располагалась она на месте бывшего лагеря для жён «врагов народа». От него осталось немного: полузасыпанные землянки, обрывки колючей проволоки. Местные жители говорили, что женщин заставляли рубить сосны — дело нелёгкое даже для крепких мужиков. А зимой в этих краях бывают такие морозы, что даже думать о работе на улице становилось страшно. Тем более для женщин, живущих в лагерных условиях.
     И только при Михаиле Горбачёве я впервые услышал, как государство признаёт свои ошибки, при Борисе Ельцине — как осуждает преступления прежнего режима. При Горбачёве и Ельцине я был среди тех, кто верил, что можно говорить вслух и что перемены возможны. Неоднократно участвовал в митингах за свободу слова и демократические преобразования. Сегодня я этого не делаю: слишком хорошо знаю, как легко страх снова становится нормой, и слишком боюсь за близких. Поэтому теперь мои слова звучат тише, но не становятся слабее.
     Времена менялись, и вместе с ними менялась сама атмосфера вокруг. Поначалу казалось, что открываются новые возможности: кто то уезжал, кто то пытался что то менять, открыто объясняя свою позицию. Какое то время экономика держалась на подъёме, и многим хватало поводов для недовольства сугубо бытовых. Постепенно, почти незаметно, ощущение свободы стало сменяться прежней осторожностью. Тень прошлого будто снова начала проступать в повседневных разговорах — или, вернее, в их отсутствии. Родственники и знакомые теперь предпочитают вообще не касаться этой темы, ограничиваясь жалобами на повседневные трудности.
     Сейчас, оглядываясь назад, думаю о том, как легко общество привыкает к страху и перестаёт обсуждать многие вопросы публично. И очень часто это объясняется объективной причиной — чтобы уберечь от беды не только себя, но и своих близких. И кто может осудить их за это? Только те, кто наблюдает за происходящим, находясь в безопасности. И, на мой взгляд, это несправедливо.