Crime and Punishment number two 2

Глава третья

Я думал, меня сейчас ударят. Бородатый только подтолкнул меня к стулу.

— Садись. Руку сюда.

Я послушался. Ладонь, пока он держал меня за локоть, почти не болела; теперь боль вернулась, и вместе с ней пришла слабость. Я прижал рану к подкладке пальто.

— Не прячь, — сказал бородатый.

Пришлось показать.

Он наклонился, втянул воздух сквозь зубы и отпустил меня.

— Полотенце бы.

— Ещё полотенце ему! — отозвалась старуха.

Она стояла у окна. На щеке подсыхала царапина; я смотрел на неё с досадой. Моя рука была рассечена, а у неё — царапина. Я уже начинал подсчитывать, сколько каждый из нас потерял, словно собирался предъявить ей счёт.

— Так он вам весь пол изгадит, — сказал бородатый.

Этот довод подействовал.

Старуха достала из комода тряпку, но в руки ему не дала — бросила на стол. Бородатый поднял её двумя пальцами.

— Нет, хозяйка. Этим нельзя.

— Чистого не напасёшься.

Женщина, выглядывавшая из-за двери, вдруг исчезла. Я услышал её торопливые шаги на лестнице и хотел крикнуть вслед, чтобы позвала врача. Вместо этого спросил:

— Она за полицией?

Бородатый посмотрел на меня.

— А тебе зачем?

Вот и всё. До этой минуты у меня ещё оставалось лицо невиновного человека; теперь я сам его испортил.

— Мне нужен врач.

— Сначала разберутся.

Я попытался откинуться на спинку стула. Спинки не оказалось, и пришлось неловко выпрямиться. Бородатый усмехнулся.

Мне захотелось, чтобы он тоже почувствовал боль.

Старуха пересчитывала деньги.

Она вынула из кармана несколько монет, разложила на подоконнике, потом собрала и пересчитала ещё раз. Телефон лежал рядом. Экран погас.

— Я ничего у вас не брал, — сказал я.

— А я разве говорю?

Она подошла к шкафу и потянула дверцу, стараясь не наступить на осколки. Я видел, как дрожит её рука. Это должно было меня смягчить, однако я немедленно подумал: ведь теперь она убедится, что всё на месте, и отпустит.

— Я вам жизнь спас.

Бородатый отвернулся.

Старуха медленно закрыла шкаф.

— А он зачем топор принёс?

— Чтобы убить вас.

— Это я видела. Ты зачем пришёл?

— Остановить его.

— Откуда знал?

Я посмотрел на книгу.

Она всё ещё лежала у окна, обложкой вверх. В нескольких шагах от меня находилось объяснение всему — настолько нелепое, что произнести его вслух было страшнее, чем сознаться в сговоре.

— Я увидел топор на лестнице.

— И побежал следом?

— Да.

— За незнакомым человеком?

В Лондоне я, вероятно, вызвал бы полицию. Вероятно, сначала отошёл бы подальше. Эта мысль пришла так некстати, что я рассердился.

— По-вашему, надо было дать ему вас убить?

Она отступила.

Бородатый положил мне руку на плечо.

— Ты потише.

Я замолчал. За несколько минут я успел стать для неё опаснее беглеца: тот ушёл, а я сидел здесь и требовал благодарности.

В прихожей что-то стукнуло.

Вошла высокая женщина с узлом. Она остановилась перед разбитым шкафом, посмотрела на старуху, затем на топор у стены. Узел выскользнул у неё из рук.

— Лизавета! — крикнула старуха. — Где тебя носит?

Я вздрогнул.

Вот она. Живая.

Я знал, как она должна была войти в эту комнату. Знал, что увидела бы на полу и как подняла бы руку, не сумев защититься. Теперь она стояла возле порога и перебирала пальцами край рукава.

— Не пускай никого, — велела старуха.

Но вслед за Лизаветой уже вошла девушка.

Сначала я заметил её ботинки: мокрые, с налипшей у подошв грязью. Потом — слишком лёгкий для такой погоды платок, острый подбородок. Она не стала оглядывать комнату. Увидела мою руку и подошла.

— Давно порезались?

— Только что.

— Дайте.

Я подал ей ладонь и тут же отдёрнул.

Она подняла на меня глаза.

— Я посмотрю.

— Там глубоко.

Сказал так, будто она собиралась оспаривать.

— Вижу.

Лизавета принесла из прихожей небольшой свёрток. Девушка достала кусок полотна, надорвала у края и быстро разорвала вдоль. Треск ткани заставил старуху обернуться.

— Это ещё что?

— Моё, Алёна Ивановна, — сказала Лизавета.

Девушка сложила полотно, прижала к ране.

Я вскрикнул.

— Простите. Подержите так.

Она направила пальцы моей здоровой руки. Я старался не смотреть на кровь, но глаза сами возвращались к пятну, проступавшему через ткань.

— Сонечка, воды? — спросила Лизавета.

Я вскинул голову.

Девушка решила, что сделала мне больно.

— Слишком туго?

— Нет.

Я смотрел на неё. Пытался разглядеть что-то знакомое, хотя знакомого лица у неё быть не могло. И от этого разглядывания она сразу замкнулась: опустила глаза, поправила край платка.

Мне стало стыдно.

— Спасибо, — сказал я.

— Пока держите. Не отпускайте.

Старуха подошла ближе.

— Ты с ним не очень. Неизвестно ещё, что за человек.

Соня не ответила.

Мне понравилось её молчание. Я немедленно решил, что она на моей стороне.

— Я остановил убийцу, — объяснил я ей.

— Не говорите пока.

— Она думает, будто я вместе с ним…

— Вам дурно.

Только тут я понял, что она придерживает меня за плечо. Комната медленно наклонялась. Я вцепился в край стола и закрыл глаза.

Кто-то поднёс воду.

Я пил торопливо, стуча зубами о край чашки. Часть воды пролилась на подбородок. Соня забрала чашку, прежде чем я успел допить.

— Ещё?

Я кивнул.

Она налила.

Это было почти невыносимо: я совершил нечто, что должно было изменить целый мир, а сейчас все видели только человека, который не умеет пить, не обливаясь.

Когда пришёл полицейский, я уже мог стоять.

Он был молод, краснолиц; на виске волосы слиплись от пота. Взглянул на разбитое стекло, и лицо его приняло усталое выражение. Ему, видно, ещё на лестнице рассказали достаточно.

Старуха заговорила первой.

Говорила она хорошо. Без прежнего крика, по порядку. Один пришёл с закладом. Второй вбежал следом. Разговаривали. Потом первый вынул топор, второй схватился с ним. Разбили шкаф. Первый убежал.

— А этот?

— Вот сидит.

— Почему первого выпустили? — спросил полицейский у меня.

Я посмотрел на повязку.

— Я был занят.

— Чем?

— Топором.

Бородатый кашлянул. Соня убрала со стола окровавленную ткань.

Полицейский велел мне назвать себя.

— Томас Рид. Я англичанин.

Он подождал продолжения.

— Студент.

— Бумаги?

Здоровой рукой я полез во внутренний карман. Бородатый сразу подался вперёд, и я остановился.

— Документы, — сказал я. — Вы же спросили.

Бумажник не хотел выходить. Соня придержала полу пальто, и я наконец вытащил его. Внутри лежали банковская карта, библиотечный пропуск и три фунта.

Я выбрал пропуск.

Полицейский повертел его.

С фотографии смотрел я — выспавшийся, подстриженный, с той лёгкой неприязнью к фотографу, которую тогда принимал за серьёзность.

— Это вы?

— Я.

Он потрогал карточку ногтем.

— Где живёте?

Мне едва не вырвалось: у миссис Грей.

— Здесь нигде.

— То есть?

— Я сегодня приехал.

— Откуда?

— Из Лондона.

— А вещи?

Я посмотрел на пальто.

Полицейский вздохнул и убрал пропуск к себе.

— Пройдёмте.

— Но она же видела! — Я повернулся к старухе. — Скажите ему, как было.

— Я сказала.

— Скажите, что я вам помог.

Она посмотрела на мою перевязанную руку. На мгновение я поверил, что сейчас всё кончится.

— Схватил топор, — сказала она. — Это было.

Я выдохнул.

— А прежде они о чём сговаривались, мне неведомо.

Телефон она отдавать не хотела.

— Заклад, — сказала и накрыла его ладонью.

— Вы мне денег не дали.

— Так и не оценили ещё.

Я шагнул к подоконнику. Полицейский встал между нами.

— Это тоже заберём.

Теперь старуха возмутилась по-настоящему. Пока они спорили, Соня спросила вполголоса:

— Пальцы чувствуете?

Я пошевелил ими.

— Чувствую.

— Если повязка промокнет, попросите переменить. И лекарю покажите.

Она произнесла это деловито, уже собираясь отойти.

— Вы ведь видели, — сказал я.

— Что?

— Я не похож на разбойника.

Соня посмотрела на меня внимательнее, чем прежде.

Я ждал. Смешно, но её ответ казался мне теперь важнее всего остального.

— Я вас не знаю, — сказала она.

Меня словно оттолкнули.

Она заметила это и добавила:

— Руку только видела.

Полицейский позвал от двери. Я нагнулся за книгой, но он опередил меня.

— И это ваше?

— Да. Осторожнее.

Он посмотрел на обложку.

— Что здесь?

— Роман.

— Потом получите.

Я хотел возразить, но Соня тихо сказала:

— Вам бы сейчас идти.

Я послушался её. Даже рассердиться как следует не успел.

На лестнице воздух показался прохладным. Снизу тянуло едой, мокрым деревом, человеческим жильём. На площадках стояли люди. Я старался не задевать их раненой рукой.

За спиной послышались шаги. Соня догнала нас и протянула мне оставшееся полотно.

— Возьмите. На перевязку.

Я сунул его в карман.

— Спасибо, Софья Семёновна.

Она не отпустила ткань.

Я почувствовал лёгкое натяжение и поднял глаза.

— Мы знакомы? — спросила она.

Полицейский, уже начавший спускаться, остановился.

В квартире меня выдало имя Раскольникова. Здесь — её имя. Я мог бы сказать, что слышал, как её звали. Но звали только Сонечкой.

— Нет, — ответил я.

Она разжала пальцы.

Полицейский поднялся на ступеньку ко мне.

— Так откуда же вы её знаете?

Я посмотрел на книгу у него под мышкой.

И промолчал.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым