Часть I. Глава I

Глава I

Нижний Новгород, 1917 год. Поздняя осень претерпевала заморозки и готовилась к началам обильных снегопадов, редко в этих краях запаздывающих. На южных окраинах города вёл свой бойкий торг небольшой рынок, соединивший промысловиков, ремесленников и кустарей разного рода деятельности. Входная каменная арка торговой площадки сообщала всяк сюда попавшим впервой, что это «СР;ДНОЙ РЫНОКЪ», а ниже типографной каллиграфии разъясняла корявым рукописным текстом: «торговля провiантомъ и р;м;сл;ннымъ товаромъ».
За нехитрым лозунгом будничного торжища звучало воззвание: «Эй, горожанин стар и млад! Что потребно – подбирай наугад и с ценою на лад, а коли имеешь товар и сноровкою богат – вставай не чурайся в подходящий ряд!» На входе под аркой и возле ворот заднего подвоза похожий слоган то и дело горланили специально к тому нанятые мальчишки-лотошники.

***
По ремесленному ряду проходил высокий, солидный телесами бородач в распахнутой шубе из меха рыжей лисы и лисьей же мурмолке на голове. Не особенно к чему проявляя интерес, остановился он возле прилавка с серебряной, золочёной и просто расписной фарфоровой посудой, и набалдашником тонкой своей чёрной трости, инкрустированной орнаментами из золотистых завитушек, манерно указал на приглянувшиеся вещицы:
— Ку;ю плату за серебришко ноне просишь, лавошник?
Торговец засуетился, радуясь выбору покупателя, поднял на похвальбу серебряный столовый набор для сыпучих специй – несколько разноформенных предметов на круглом серебряном блюдце – и под хитроватой лыбиной предложил цену:
— Подыми полчервонца, Авдей Семёныч, сдам без торга!
— Знаешь меня – откель? — удивился бородач.
— Сталось мне отцу вашему давеча заказик исполнять!.. Как он доселе живёт и здравствует? — втираясь в доверие, залебезил лавочник.
Услышав о родителе, Авдей Семёнович надменно цыкнул, после чего несколько помрачнел, демонстративно развернулся и направился дальше, бормоча под нос:
— Нету родителя моего боле... Непочасно о былом пустословить...
Проходя мимо яркой палатки с мастеровито исполненной вывеской «Галант;р;я Горячева А. А. Пошивъ изд;лiй из яла, юфтя и сыромяги», торгующей кожаными и прочими изделиями, бородач остановился и вновь восподнял трость:
— Сам ли скурой промышляешь, на сбыте ли стоишь?
— Або оставаться сытым, обретаюся на сбыте! — сочинил галантерейщик, — А отец с вуями сородными скорняки мастеровитые... Шьют, тачают, всякие заказики привечают...
— Заказы на изготовление саквояжей с хитростями примают ли мастеровые сродственники твои?
— Во по;ры оные отказать, што товары без приварка раздать! — продолжал стихотворствовать галантерейщик.

По тому же ряду навстречу Авдею раскованно вышагивал субчик, фиксатый золотом на верхний клык, с повадками мелкого уголовного элемента в соответствующей типажу одёжке: пальто из дешёвенького драпа, толстый вязаный шарф выбросом на грудь, на голове видавшая виды овчинная шапка-гоголь пепельной окраски. Подметив отошедшего от скорняка Авдея, субчик будто без умысла на скором шаге протолкнулся мимо него, ловким движением рук вытащил портмоне, но смекнув, что ротозей не заметил пропажи, развернулся и окликнул:
— Воро;н, идёшь, считаешь, Дрын, так и портуху потеряешь?
Авдей обернулся на голос, нахмурил брови:
— Фикса, не обошёл бы волк козлёнка – ты ли штой-та?..
Субчик растянул по лицу улыбку, блеснув фиксой, и выказывая почтение к встрече знакомца, приподнял гоголёк:
— Собственной персоной!
— Затыря, знаю, ты типишный, да стихоплёт никудышный! — продолжил Дрын, — Не чаял скоро встретить, а ижно в пользу оберну...
Фикса лишь сощерился, рукою потрясая портмоне:
— Разявистый ты, беспечный на лихой щипок, хотя на тюрьме в буграх ходил, на козырного туза при иванах метил... Твоя ль портуха?
— Ощипать успел? — не особо беспокойно пощупав карманы, Авдей вырвал у карманника кошель, прибрал его во внутренний карман и протянул руку к пожатию: — Гоже, наука мне впредь... Ну, да будет козла за бороду трепать! Люлька у меня на лёгком ходу – выйдем, пошептаемся, коли уж свидеться довелось?
— Так заглянул бы на Почаинский балчуг в торговый денёк, там я на Филькином погребке завсегда;тайствую! — с видимым удовольствием ответил карманник.
— На погребках добрые уши да злые языки. Делишки там мазать, што рупором на всё Започаинье трубить!..

***
Среди богато представленной гостиной дома зажиточного купца, на дальнем от входной двери конце длинного стола сервированы приборы на три персоны. К привычной обеденной трапезе готовились купец с женой Скородумовы – Матвей Иванович и Фаина Михайловна, и их тридцатилетний сын Кирилл. Мужчины, как водилось в среде купцов из старообрядцев – бородачи, купчиха – привлекательно пухловатая, не скованная в повадках и добродушная в беседах женщина.
— Заказчик хоть мелкой, хоть гуртовой всё боле в отказы идёт. Оборот скудеет ноне, товар отчего непременно дорожает. Чуйствую, разорение скорое грядёт! — сетует Купец, подсовывая льняную салфетку себе за ворот.
— Штой так, Матвеюшка, слова твои не на разуме мне? — откликнулась жена, пока Кирилл наполнял лафитники вишнёвой наливочкой.
— Прижимисты люди стали, остращаются неопределённости. В Петрограде снова власть перехватили, временное правительство, штоб ему беды маять, низложили, и толки в земском собрании, што устройство государственное порушается-те вновь!.. — продолжает купец, подливая сливки в плошку с горячими щами и, пробуя, громко прихлёбывает.
— Ай ба... Мало им царёва отречения? — воздыхает жена.
— Николай-те наш, впору отречённый... хоть бы и становой столп империи, а повадлив к самоблаженству и более гораздый был ворон стрелять да ненужным трофеем перед подлым людом хвастать... Сам ли остыл, либо под недобрый заговор от придворной свиты попал – нет ясности, но факт – нет царя, не будет и стойкой власти...
— Эко-ть ты... самодержца-те?..
— О государе что ни сказывай – всё замарает! Соври в три короба, изложи нахвально – сразу на веру берут, особо не вдаваясь! — отмахнулся купец, отложил ложку и напоказ ужал ладонь в кулак: — А в государстве, аки в кажном хозяйстве хозяин должён быть! Опора! Вседержитель! Або политику вести внятно, не как правительство, страстям податливое, и твёрдым кулаком всея бразды правления удерживать! Тады народец будет завсегда спокоен, и започинщик беспечен...
Купчиха слушает и аппетитно мажет хлеб маслом:
— А нам пошто; беспокойство примать? Масло маслиться не станет, али кашу испоганит? Купец-те, чай, при кажной власти купец – никуды без торговли?
Все приветственно подняли лафитники, выпили.
— Смута, маменька, ужо не только по столичным городам покатилась, — выдохнул сын, — На Сормовских верфях беспорядки, на портовых чалках буза от протеста к протесту уж кой месяц... Забастовки с митингами, и вного што ешшо непристойное прытким замыслом претворяется! Вон... подёнщики на ярманке день ото дня булгачат за подымки в нощный перегруз...
— Мало им пятиалтынника, терь к полтинничку подыми? И то на провианте! — негодует купец, — А на москатели да мануфактуре разной – рубль просят праздный?
— Помилуйте, так зазимки подоспели, реки лёдами скуёт под скоры дни? Образумятся взимь без работы и без душевого доходу, поди, да отступятся? Да и анафемы оныя...
— Большевики..., — подсказал матери Кирилл.
— Надолго ль власти удержат большевики эти?
— Откель знать, маменька? Нововластники волею упрямы, всякие бесчинства устраивают! Навыдне бунт против земской управы собрали... Околотошник, штой во милицию переписался, за порядок вступил, палаш по старой памяти обнажил, а анафем твой отмахнул оглоблей, пымал за шкирку да макнул челом в кобылий назём! Да пару раз кряду – зевакам в усладу!
— Ай ба, гли-кась, страсти... Околотошник не указ?
— Кой указ, коли в говно да харей напоказ?
— Благоволения ждать терь не с кого! — вступился в беседу купец, — Без промышленника да купца власть в стране не станется, твоя в том правда, Фаина, а за финансы примутся – кого щипать во-первыя начнут?
— У кого скоплены финансы оныя, тот и щипан будет?
— Вот! Запали костёр, а руки погреть – народишко совсюду сойдётся! Акции, ликвиды товарные, облигации и иной актив упасём хоть бы и судебною тяжбою, в чём я не сомневаюся, а имущество, побрякушки блестящие али иное барахлишко, до глазу липкое – без скандала не осилим...
— Народ с этой войною испортился, конечно, но беззакония и людские остервенения редки доселе? — забеспокоилась купчиха. — Чай, не грабить жа средь бела дня придут?
— Придут! — подтвердил купец, — Верно слово – придут! Ощиплют донага, как ошний ветер липку, настежь повывернут до исподнего и даже портков на голые черёсла не оставют...
— Прямого разбоя исключать нельзя, маменька... Смута без грабежа не обходится...
— Ай ба, страсти-те эки?! — запричитала купчиха.
Купец прильнул к столу и исподлобья сощерился:
— Вот и умишкаю впотай, што трудом великим да по;том с кровью нажито схоронить бы от преступных прещений треба. Желание имею сокрыть мущество не ближе, чем на усадьбе в загородном имении, и начать вывозить надо скорее скорого...
— Не разумею штой-та слов твоих, благоверный мой? Во городу; – страшишься, што грабить донага придут, а в усадьбе нешто маковым караваем за милу душу пожалуют? — задалась вопросом жена. 
— В городу; всё имущество на виду, в поместье жа земель не оймёшь, рощица своя! — щерится купец, — Коли не во дому;, так поимеем прыть, где сундучок стаить?
— Богатеешь умишком, Матвеюшка! — похвалила жена.
— Не без оного, Фаина, да не хватить бы лиха, не вымаять горюшка от умишка?! — безнадёжно помотал бородой купец и обратился к сыну: — Кирила, чай, исполнил ли отцово поручение от второго дня? Кой представишь результат?
— Ксель полной ясности не имею, отец..., — сын подлил наливки из графинчика и кивнул пополнить лафитник отца.
— Подлей... Экие жа-сь принял сложности?
— По наказу твоему обошёл механически мастерские и взял во внимание, что при деле ноне состоят немногие. Примысливал, что муки наши могут затянуться, и вот по давнишней памяти обратился к цеховикам Жердёвым... И Авдей Семёныч отсоветовал...
— Семён Жердёв крепок задним словом был, — отставил лафитник отец, — А воспитанию сына сваво первородного попустительствовал. Яво Авдей недопустимые блажи во себе выявил и корысть безмерную, и тою обрекается ядрицей, што без маслица во саму задницу... Жди бед откеля и подхода нет!..
— Вздорен ты теперича, Матвей Иваныч, охолонись чутка! — укорила жена.
Кирилл, опуская хульные слова отца, достал из кармана жилетки золотые часы на цепочке, сверил время:
— Авдей Семёныч присоветовал столярных дел мастера... Нашёл я указанного древодельца, пригласил к неприлюдной беседе, должён бы к часу условленному ужо подойти?..
— Туська, чай, где ты здеся? А пойди-ка скоренько сюды, душа моя? — взволнованно воскликнула купчиха.
В секунду в боковую дверь влетела молодая прислужница по хозяйству. Чуть выше среднего роста, с очень миловидным личиком, худыми ручонками и длинными пальцами, словно не пробовавшими тяжёлый труд спешницы из немногочисленной сенной прислуги. Звали её Туся, была она бойка в делах, скорая на отклики, непоседливая и словоохотливая девица из первых помощниц купчихи Скородумовой.
— Здеся! Здеся я, матушка Фаина Михаллна...
— Никой человек посейчас не напрашивался? — с ноткой беспокойства в голосе спросила купчиха.
— Не, матушка, ни проса не носили, ни пшена не просили!
— Ну и не убудет! — успокоилась купчиха, — Подавай-ка пивы ягодные да буженинки добрый шмат – отопрелась, чай, ужель?

***
Авдей и Фикса вышли с рынка, сели в ожидавшую карету.
— Люлька-те гожа, от колючих ветров ухожа! Хозяйствуешь али ямна;я колымага? — рассевшись в карете и примеряясь к сидушке, оценил Фикса. Авдей постучал тростью по передней стенке, веля извозчику трогать.
— Свой возок – последний из всех остался... Скажи-ка мне, затыря, в одиночку тутова ротозея щиплешь, али шайка-лейка на подпаске метается?
— Могу щипнуть, могу рвануть под порочный замысел, а к дельцу стоящему и базарную шантрапу кликнуть надрыва не возымею? — ответил уголовник.
— На пятом проезде промежду Острожкой и у Сенной мои остатные мастерские – ведаешь?

***
Едва схлопнулась за Тусей боковая дверь, скрипнул створ двустворчатой центральной, в гостиную дома Скородумовых вошёл молоденький, высокий и худющий, с виду нескладный и ко всему нерешительный прислужник Гаранька. Снял картуз:
— Матвей Иваныч, тамася онава... тамася чёловек прихожий постучал... Кирилу Матвеича поспрошает... Яков Сухарев по согласию прибыл, бает...
— Вот и древоделец прибыл..., — оживился Кирилл.
— Зови, мил человек! Да поспешай! — повелел купец.
Гаранька вяло нахлобучил шапку и неторопливо вышел.
— Поспешай-ка, Гаранька! Неторопь-те экая неминучая в тебе засела, ни колом, ни словом проклятую не выбьешь…
Туся принесла поднос с закрытой стеклянной крышкой тарелью и большим керамическим горшком, оставила на столе. Своей рукою купчиха наполнила расписные фарфоровые тарелки мужа и сына. В дверях вновь показался Гаранька, снял картуз, помял в руках, перебирая по очелью, и безмолвно вышел вон.
— Ну-коть ты, поди, позабыл, пошто ногами волочил? — усмехнулась купчиха.
Спустя минуту, Гаранька снова вошёл, открыл рот, но не успел выдавить ни звука. Следом вошёл ладно одетый мужичок из мастеровых, бородач лет шестидесяти.
— Дюже прыток... мо;лодец-те ваш?.. — съязвил бородач.
— Туська-те наша – девка свербигузая, в кажном занятии сердитая! — оправдалась купчиха, — А Гаранька-те, братец ея, и услужливая поможа, а потянущ... киселяй киселём! В кого бы уродилась экая обуза, помилуй господи?
— Мире вам, хозяева; поштенные, позвольте же по случаю вас приветствовать!
Бородач снял шапку, приветственно приклонился телом. Выпрямился, окинул скорым глазом передние углы гостиной, очертил их двумя перстами и представился:
— Гражданин Яков Степанов из Сухаревых, мастеровой древоделец, а к вам прибыл под собственным поручением Кирила Матвеича...
— Ждём, Яков Степаныч! — откликнулся Кирилл.
Древоделец замялся, безмолвно ожидая развития событий. Осмотрел помещение и польстительно выдохнул:
— Разлатые у вас покои-то, хозяева; поштенные!
Купец расправил плечи и величаво откинулся на стуле:
— Чай, и поболе можем бы позволить, да и сих с лихвою!.. Здравствуй-ка, мастеровой! Люди мы купеческого сословия, а православного устоя... Единоверцам оттого приветливы... Будь ты иншего обряду, гражданин, крестьянин ли – коли потчуем сами, то и гостя призовём к столу пообедывать с нами...
— Покорно благодарствую за милость вашу... Матвей?
— Иваныч..., — подсказал Кирилл.
— Благодарствую Матвей Иваныч. Чай, дозволь сына сваво Михея кликнуть? Ученик и первый мой подмастерье... Хотя сам ужо дюже умел и рещик искусный...
— Помилуй, Яков из Сухаревых! С сыном пришёл, с сыном в дом заходи. За стол к нам садитесь, наливочки вот опробуйте до пущего аппетита да беседы привольной...
— Добром привечаете, Матвей Иваныч, благодарствую...
Яков приклонился и вышел. Купчиха распорядилась:
— Туська, здеся ль ты? Поднеси-ка, што гостям потреба!

***
К застолью Скородумовых присоединились Сухарев-отец с молодым, плечистым, наповид жилистым, в разговоре немного простоватым сыном Михеем. Туся суетится вокруг стола, меняет посуду, косится на привлекательного парня и привечает его своей милой улыбкой. Михей щурился в ответ, так же привечая её взглядом и выказывая понятную симпатию.
— Причастимся, поштенные!.. — Матвей Иваныч поднял лафитник к началу совместной трапезы. Михей, пребывая в некотором смятении, неожиданно привстал. Застольники выпили, принялись к закускам.
— Сладка хозяйская наливочка, а чаялось изначала, што креповой горчинкой на губу ляжет? — похвалил Яков.
— Наливочка для дела пользы, а не дури напоказ! — всем видом и не злою намешливостью купец показал милость пришедшим.
— И это верно, Матвей Иваныч, дело обставляется мастеровому человеку наперёд прочих! — отложил ложку Яков.
— Чай, не срами хозяев, добрый человек! — возмутилась купчиха, своею же рукою подложила в гостевые плошки кушанья, двинула ближе соусницу: — Дело пущай примается во-вторыя, во-первыя откушайте с нами копоченья порося молочного, да привкусом вот под бешамельку свежую?..
— Соглашусь и с вами, матушка… Работник познаётся в обеде, знаемо, а негодник во пьяном бреде! — зарумянился Яков.
— Давно ли столярничаете с Михеем Яковличем, искусны ли в труде своём? — купец обратил внимание к сыну Якова.
— Михей мой сызмальства в подмастерьях, а самый я почитался мастеровым ужо на Всероссийской выставке девяносто шестого года... В составе сводной артели предоставлял витражный ряд под сортамент товарищества Эйнема!
— Белоблёсые витрины в Художественном отделе, кои дюже похваляла Ея Высочества императрица Александра Фёдоровна, чай, ваших рук изделие? — вспомнила купчиха.
— Эко-ть, светлая память ваша! — возгордился Яков, — Моих – это верно вами подмечено, да вот умения, руки свои я прикладывал в числе прочих древодельцев! Время ужо прошлое, к старшому цеховику Жердёву в те поры подряжался на напильный подхват да на выборку древесины...
— Семён слова человек, а Авдей не в отца прохиндей, — достаточно слышно пробормотал купец.
— Окстись, старый, людей-те хулить почём зря! — осадила мужа купчиха и хитро сощурилась: — Али тайностью ведаешь, коя нам сокрыта? Так открой?
— Уймись, Фаина! Непочасно чужи кости мыть!
— Мой не мой, а уши-те всё слышат, што язык плетёт?
— Чай, не обидели вас за искусство экое? — вовремя отвлёк древодельца от перебранки родителей Кирилл.
— Эко-ть, правда ваша! — ответил Яков, — Благоугодно жалован вензельной грамотой Его Величества государя Николая Вторыя, денежным вспоможением да аттестатом мастера-древодела под скреплённой сургучом печатью...
— Ну, Яков из Сухаревых, коли мастер ты грамотный, рекомендации гласишь превосходные, а посему примай подряд! — перешёл к делу купец, — Замыслил я отправить в уездное имение кое-какое имущество. И не составило бы сие труда, будь то скрыньки с гуньём... Их дажа Гаранька соберёт и справит...
— Гаранька-те наш соберётся... аки медведь на пляску... к Посту Великому, — подхихикнула купчиха, вызвав у Сухаревых лёгкие усмешки и успокоение.
— Сего лета предоставилось мне выкупить у гильдии старый военный кузовной мо;биль в плачевном, не сказать иного, состоянии, — продолжил купец, — Коловерть сию... аки ея?
Купец щёлкнул пальцами, чтобы Кирилл ему напомнил.
— Трансмиссия...
— Вот-вот... Механизмы всякия восстановили и поставили колёса, а кузовок у сей повозки побит да поистрёпан до дыр... Потому надо-те козырёк для шоферу возвести, и позади не особо кудряву фургону приладить, а главное, штобы исполнение вышло из древа твёрдого! Возьмётесь ли за сей заказ?
— Изначально военно-грузовой автомобиль фаят пятнадцать тэр, — давая отцу договорить, горделиво уточнил Кирилл марку грузовика FIAT 15 Ter.
— С мо;билями доселе дела не имели, вяще кареты, дилижанцы, пошевни да прочие колымаги, но познаю одно, Матвей Иваныч: што сделано руками, руками жа починке подлежит!
— Разумно баешь, убедительно! И с этой минуты можете быть уверены, доверие моё вам оказано! Так берётесь за фаяту?
— Применение по древесам от нас противу не возымеет! Иждивение на подряд али за придатком? — уточнил Яков.
— Червонец золотом на подъём, ешшо три отпишем ассигнациями к представлению изделия..., — сообщил Кирилл.
— Мастерить призову на своём хозяйстве... Верстаки, дуб, лиственница, тёс кедра али иной твёрдости добудут вам в достатке, — добавил купец.
— Щедрый премион... На том и по рукам ударим! — чуток помедлив, довольно кивнув сыну, согласился Яков.
— И вот ешшо поимейте на руку..., — дополнил купец, — Зима ужо в двери постучалась, а под скорые снега скумекайте-ка под колёса полозки поширше, коли фаяту оную приключится упряжью волочить...

***
Покидая дом Скородумовых, Михей Сухарев столкнулся в коридоре с Тусей, от неожиданности немного отпрянувшей к стене и тут же зарумянившейся.
— Смею ли я, милейшая Туся, надеяться свидеться с вами в праздничный день и в ином, так сказать, антураже? — нашёлся Михей.
— Надежды грехом не станутся..., — смутилась девушка и стеснительно приклонила голову.
— А што как исполню подряд и осмелюсь пригласить вас на увеселительный променад? Али на лодочках покатаемся на Чёрном пруду? — осмелел Михей.
— Делу время, Михей Яковлевич, да и потехе час!..
Девушка раскраснелась и поспешно скрылась по делам.

***
Сухаревы вышли из дворика купеческого дома, Гаранька закрыл за ними притвор. Едва за ворота, Яков придержал сына:
— Разрази меня господь, сыне мой родный! Почайна мне мыслишка, Михей, што над затеей сей хитрая роздумь витает, едрить бадью на коромысло?
— В чём жа хитрость усматриваешь, отец? Подъёмные наперёд выдали, древеса на выборку всякие положили, а на месте и под пядь примеримся?
— Лопни моя голова, дельце выгорает наугадку плёвое, а золотой червонец под него с лихвою со щедрой руки?
— Плёвое, а плотют... Чай, не вижу причин отпираться?
— Пущай так. Охулки в руку не покласть, да три червонца не напасть! — согласился отец, — Куды прибыть – запомнил?
— Чай, што гадать? Скородумовские лабазы на ярманке...
— Дай-ка доедем, озерцаем хозяйство купеческое... А под оказию и в ренсковый погребок к Михайлу Андрееву заглянуть ввечеру греха не выйдет...
Сухаревы запрыгнули в проезжавшую мимо пролётку.

***
Нижегородская ярмарка, а в нижегородском выговоре зачастую как ярманка – явление уникальное. Бесчисленные ряды промысловых и мануфактурных лабазов, торговых рядов, гостиниц, доходных домов или бедняцких приютов. От шантанов и ресторанов, цирков, каруселей и прочих различных увеселительных заведений голова шла кругом – в каждом цоколе, на каждой улице, на каждой площади. Основная масса торгов свершалась в летние недели, когда спадало вешнее половодье. К тому времени сюда сволакивался товар не только со всей империи, но и многих стран Европы и Азии. Подрядная же суета распродаж продолжалась вплоть до зимнего ледостава, потому как затоны на Волге с Окою весь летний сезон стояли на полных водах.

Хозяйственный двор купца Скородумова представлял собой длинный лабаз, состоящий из равнородных отделений, и был огромен. Несколько входов, в середине двустворные основные ворота, коими заведовал ключник Софрон.
Сняв замки и разведя створы, Софрон пустил прибывших отцов и сыновей Скородумовых и Сухаревых в складское помещение. Вперёд вошедших на склад проникли лучи света, осветившие высоченные укладки досок, бочек, бухты канатов разной толщины, стеллажи с тюками, сундуки и ящики с прочим товаром. Против входа на специально расчищенном месте стоял остов грузового автомобиля FIAT. На раме моторный отсек с двигателем и поднятым кожухом, где-то дальше позади рамы брошены остатки кузова и полуистлевшей парусины.
— Софроха, отворяй ворота шире, фаяту развидеть надоба! — скомандовал старший Скородумов, — Да пойди-ка засим, возницу встреть, газолину бочку вспоможи поднесть...
Софрон ушёл. Оставшись наедине без лишних взглядов и ушей, вошедшие обступили изделие. Яков смело зашёл вперёд к остаткам кузова.
— Яков Степаныч, подь-ка сюды? — позвал его вернуться Кирилл.
— Добро, што снятые детали кузовка не пожгли, не порубили... Вымерять заготовки будет с чего..., — отозвался Яков, рассматривая остатки изделия, после чего вышёл к остальным: — Сложности особой к вашему подряду нет, Матвей Иваныч... Забот на неделю-две, скажу без утайки, а посему хитрость вашу к столь щедрой ссуде умом нейму?
— Прозорливо подметил, Яков Степаныч, хитрость в задумке есть! А владеть ею будем мы с вами..., — купец огляделся, убедился, что лишних ушей нет, — Вот и всея-навсе!
Кирилл зашарил по карманам, достал бумажный свёрток и развернул напоказ достаточно корявенький, хоть и броский рисунок предполагаемого вида фургона.
— Яков Степаныч, способности мои к начертанию всяких проекций требуют пущей натуги, — оправдался Кирилл, — Созерцай прорись, коя неумелой моею рукою как есть завилась...

Идём далее? http://proza.ru/2026/10/13/1486