Зелёный огонёк драма

На восьмой ступени я поняла, что больше не подниму его.

Илья лежал поперёк лестницы, голова запрокинулась, рот был приоткрыт. Я держала его под мышками. Мои руки так долго оставались согнутыми, что теперь не разгибались. Если разжать пальцы, он сползёт вниз. Я видела это совершенно ясно: затылок ударится о край ступени, потом ещё раз, и я уже ничего не смогу сделать.

На щеке у него была полоска грязи. Я почему-то смотрела именно на неё.

Три дня назад я стёрла у него со щеки такую же полоску — шоколадную. Мы завтракали перед дорогой, он ел булочку и рассказывал, что байдарка надёжная, маршрут простой, а я слишком много вещей беру.

— Ты собираешься жить в лесу?

— С тобой никогда не знаешь.

Он засмеялся и притянул меня к себе. Я упиралась ладонями в его грудь, чтобы не испачкать футболку шоколадом.

Теперь под моей ладонью была та же грудь. Только я не чувствовала, как она поднимается.

Я наклонилась к его рту.

Почувствовала слабое тепло.

Живой.

Мне стало так хорошо, что захотелось лечь рядом.

И от этого желания я испугалась сильнее, чем от темноты.

Мы познакомились зимой, в автобусе.

Я стояла у двери с пакетом мандаринов. Пакет порвался, когда водитель затормозил. Мандарины покатились между ног пассажиров; один остановился возле огромного грязного ботинка.

— Осторожно! — сказала я.

Илья поднял ногу.

— Это мне или ему?

Я была уставшая, замёрзшая и злая. Подумала: ещё один весёлый.

Он присел и стал собирать мандарины в шапку.

Люди шагали через нас, кто-то ворчал. Илья ползал между сиденьями и просил:

— Граждане, не давите витамины.

Я всё-таки засмеялась.

Он вышел со мной на моей остановке, хотя ему нужно было ехать дальше. Нёс свою шапку двумя руками, будто в ней было что-то хрупкое.

— А теперь как? — спросила я.

— Теперь придётся пригласить меня на чай. Иначе останетесь без мандаринов.

Потом я узнала, что он минут десять не решался ко мне подойти.

Потом я много раз спрашивала себя, почему ему понадобилось целых десять минут.

На лестнице я вспомнила его красные от холода уши. И мокрый след на лбу, когда он снова надел шапку.

Я попыталась представить, что рассказываю кому-нибудь об этом после его смерти.

«Мы познакомились в автобусе».

Обыкновенная фраза. Её можно произнести, сидя за столом, взять чашку, отпить. Человек напротив кивнёт.

Я не смогла представить, как после этого отпиваю из чашки.

— Илья, — сказала я. — Ты мне нужен.

Голос был тихий, почти сердитый.

Я подтянула его на следующую ступень.

Река ещё долго жила в моём теле.

Даже под землёй мне иногда казалось, что пол уходит из-под ног, а вода снова тянет за плечи. Я вздрагивала и хваталась за стену.

Когда нас перевернуло, я сначала не поняла, что случилось. Было небо, чёрный ствол, лицо Ильи — и сразу вода. Она вошла в нос с такой силой, что боль отдала в лоб. Я пыталась подняться, но не знала, где верх.

Чья-то рука ударила меня по щеке.

Его рука.

Я схватила её, потеряла, нащупала ремень жилета.

На берегу он долго кашлял. Я сидела рядом и смотрела на него с глупой улыбкой. Хотела поцеловать, но боялась помешать дышать.

Мы тогда думали, что самое страшное закончилось.

В первый вечер в бункере я даже почувствовала благодарность.

Снаружи шумел дождь. Здесь было тихо, стены задерживали ветер, с потолка не капало. Мы нашли лавку. Илья сел, вытянул ногу и закрыл глаза.

Я сняла мокрую куртку. Пальцы не слушались; молнию пришлось расстёгивать зубами.

Потом я стянула с него ботинок.

Он втянул воздух.

Под носком лодыжка распухла так, что я не сразу поняла, куда смотреть. Над ней чернела рана.

— Это в реке?

Он кивнул.

— Почему ты молчал?

— А что бы ты сделала?

Я хотела сказать: что-нибудь. Посадила бы тебя. Не дала бы столько идти. Нашла бы помощь.

Но помощи не было.

Я вылила на рану немного воды. Илья схватил меня за запястье, потом сразу отпустил.

— Прости.

— Держись за лавку.

Он держался. Я делала вид, что знаю, что делать.

В соседнем кабинете лежали старые папки. Из них мы узнали, что объект закрыли после договора о разоружении. Оружие и аппаратуру вывезли, людей перевели, выходы законсервировали.

Я читала эти сухие слова и думала о людях, которые уходили отсюда последними. Кто-то выключал свет. Кто-то проверял двери. У кого-то уже были билеты домой.

Наверное, они радовались.

Утром наша дверь не открылась.

Через щель сыпалась земля. Ночью размыло склон.

Мы толкали её вдвоём. Я слышала, как скребёт подошва Ильи по ступени, как он коротко дышит возле моего уха.

Створка подалась.

Я закричала:

— Ещё!

За ней что-то тяжело осело. Щель стала уже.

Мы остановились.

Я сунула туда пальцы и нащупала мокрый корень. Потянула. Кора снялась длинной полосой.

Тогда я впервые по-настоящему испугалась.

До этого страх был занят делом: плыть, карабкаться, искать крышу. Теперь я стояла перед дверью и не могла придумать следующего движения.

Мне захотелось позвонить маме.

Это было нелепо. Телефон давно погас. Но я всё равно достала его и нажала кнопку.

Чёрное стекло отразило половину моего лица.

Илья смотрел на меня.

Я убрала телефон раньше, чем он успел что-нибудь сказать.

Подземелье было слишком большим.

Коридоры продолжались за пределами света. Стоило повернуть голову, и там, где секунду назад были стены, снова оказывалась тьма.

Я боялась обернуться.

Мне казалось, за нами кто-то идёт. Когда мы останавливались, он тоже останавливался. Я понимала, что это эхо наших шагов, но понимание не помогало.

Один раз в боковом проходе что-то зашуршало.

Я вскрикнула.

Илья резко повернулся, наступил на больную ногу и согнулся. Мы замерли. Луч фонаря дрожал на полу.

От стены отделилась мышь.

Маленькая, с тонким хвостом.

Я засмеялась и сразу начала плакать.

Илья притянул меня к себе.

— Всё. Всё, Лер.

От него пахло сырой одеждой и рекой.

Я прижалась лицом к его шее. Именно туда я уткнулась после нашего первого поцелуя.

Он поцеловал меня у подъезда.

Мы уже попрощались, потом ещё немного постояли, потом снова попрощались. Шёл снег. Илья всё время стряхивал его с моего капюшона, хотя снег немедленно ложился обратно.

Я думала: ну когда же.

Он думал, наверное, что я хочу домой.

— Ладно, — сказала я. — Я пойду.

— Подожди.

Он взял меня за рукав. Не за руку — за рукав.

Первый поцелуй получился неловким. Мы столкнулись носами, я засмеялась, он тоже. Потом он уже держал меня за лицо, и мне стало удивительно тихо. Машины ехали за спиной, хлопнула подъездная дверь, кто-то прошёл мимо, а я слышала только, как он дышит.

В бункере я искала этот звук.

Даже когда он шёл за мной в темноте, я прислушивалась к каждому его вдоху.

Первый выход уходил под воду.

Второй был заварен.

Возле второго Илья долго стоял неподвижно. Потом ударил по металлу ладонью.

Я вздрогнула.

Он ударил ещё раз, сильнее.

— Хватит.

Он не слышал.

Я обняла его сзади, прижала руки к его груди. Он дёрнулся, словно хотел вырваться, потом обмяк.

Под ладонями колотилось сердце.

Я вдруг поняла, что он боится не меньше меня.

Мне всегда казалось, что он знает, куда идти. В городе он выбирал дорогу, в походе разводил огонь, на реке говорил, с какой стороны обходить камни. Я привыкла смотреть на него прежде, чем решать.

Теперь он повернулся ко мне.

Ждал.

Я проглотила слюну.

— Пойдём обратно. Там был нижний переход.

Я не знала, ведёт ли он куда-нибудь. Но Илья кивнул.

Мы делили еду и врали друг другу.

Он говорил, что не голоден. Я — что уже поела, пока он спал.

Последний кусок батончика я нашла у себя в кармане.

Достала, посмотрела на него, потом на Илью.

— Половину, — сказала я.

Он покачал головой.

Я разломила кусок и вложила ему в руку.

— Я не проглочу, пока ты не съешь.

Он съел.

Мне хотелось сохранить его таким: сидящим у стены, сердитым, живым. Я смотрела, как движется кадык, когда он глотает, и ненавидела себя за то, что замечаю это.

Значит, я уже представляла, как он перестанет глотать.

На третьи или четвёртые сутки — я потеряла счёт — Илья начал говорить странные вещи.

Спрашивал, заперли ли мы машину.

Потом попросил убавить отопление.

Я приложила ладонь к его лбу. Он был горячий, сухой.

— Мы сейчас дойдём, — сказала я.

— Куда?

Я не ответила.

Фонарь почти угас. Мы двигались вдоль стены. Его рука лежала у меня на плече и становилась всё тяжелее.

Когда он сел на пол, я сначала разозлилась.

— Вставай.

— Сейчас.

— Не сейчас. Вставай.

Он смотрел мимо меня.

Я присела, взяла его за подбородок и повернула к себе.

— Илья.

Он моргнул.

— Ты иди, — сказал он. — Я догоню.

Всё внутри меня оборвалось.

Я видела людей, которые произносят такие слова в кино. Они всегда знают больше того, кто остаётся рядом. Я не хотела, чтобы он сейчас знал что-нибудь больше меня.

— Мы вместе пойдём.

— Я не могу.

Я ударила его по щеке.

Несильно. Но звук в пустом коридоре получился громким.

Мы оба замерли.

— Прости, — сказала я.

Потом ещё раз:

— Прости.

Я гладила то место, куда ударила. Слёзы падали ему на куртку.

— Только не прощайся со мной. Пожалуйста.

Он поднял руку и коснулся моего запястья.

Этого хватило, чтобы я встала.

Я нашла одеяло и панель от кровати.

Привязала ремни, уложила его. Узлы выходили плохие. Пальцы распухли, кожа на ладонях лопнула.

Илья поправил один узел.

Я похвалила его, как ребёнка, и отвернулась, чтобы он не увидел моего лица.

Потом потянула.

По линолеуму панель скользила. На голом бетоне застревала. Я возвращалась, поднимала край, снова впрягалась.

Очень скоро плечи заболели так, что захотелось избавиться от них. Я не могла найти положения, в котором ремень не резал бы кожу.

Тогда начала считать.

Десять шагов.

Остановиться.

Ещё десять.

Я разрешала себе думать только о ближайшей трещине на полу. Дотянуть до неё. Потом выбрать следующую.

Иногда мне мерещился свет. Я ускорялась, сердце начинало биться сильнее — и оказывалось, что это светлая краска на стене.

После второй такой ошибки я перестала поднимать голову.

— Говори со мной, — попросила я.

Илья долго молчал.

Потом сказал:

— У тебя ботинки… дурацкие.

Я посмотрела вниз. Один шнурок волочился по полу.

— Ты мне их выбирал.

— Поэтому.

Я засмеялась. Смех причинил боль в груди, но после него удалось пройти ещё немного.

Потом была лестница.

Восемь ступеней.

Его затылок у моего плеча. Грязь на щеке. Слабое тепло у губ.

Я сидела и понимала, что усталость умеет уговаривать.

Она обещала всего минуту отдыха. Просила отпустить его, устроиться удобнее, закрыть глаза. Я уже почти верила, что после этого смогу встать.

Передо мной возникла наша кухня.

Илья стоит у плиты босиком. Я сижу на подоконнике. За окном лето, и мне никуда не надо идти.

Я даже почувствовала запах кофе.

Тогда я укусила себя за губу.

Боль вернула лестницу.

Я подняла голову и увидела зелёную точку под дверью.

Не стала верить ей сразу. Посмотрела на ступень. Потом снова наверх.

Точка оставалась.

Я осторожно опустила Илью и поползла к ней.

Телефон висел над пустым столом.

Под ним было написано: «Прямая линия. Штаб. Командующий».

Я сняла трубку.

Тишина.

Пальцы скользили по пластику. Я нажимала рычаг, отпускала, снова нажимала.

— Ну пожалуйста, — сказала я.

В трубке щёлкнуло.

Раздался звонок.

У меня свело живот. Я согнулась, прижала трубку обеими руками к уху.

— Дежурный.

Я не смогла произнести ни слова.

— Кто на линии?

Я открывала рот и только дышала. Теперь, когда кто-то наконец мог услышать меня, голос исчез.

— Вы меня слышите? Постучите по трубке.

Я постучала.

— Хорошо. Не торопитесь.

От этих двух слов я заплакала. Всё время я торопилась: поднять, донести, найти, успеть до того, как он перестанет дышать.

— Нас двое, — выговорила я. — Он на лестнице. Он живой. Пожалуйста, он ещё живой.

Меня спрашивали, где мы вошли, что написано на двери, сколько времени прошло. Я путалась. Отвечала и снова возвращалась к одному:

— Только быстрее.

Потом другой голос назвал себя командующим.

— Лера, вашу линию определили. Люди уже направлены к объекту. Оставайтесь рядом с Ильёй.

— Здесь всё закрыто.

— Мы откроем.

— Вы точно откроете?

— Да.

Я слушала его дыхание в трубке. Человек сидел где-то наверху, под небом. У него была вода, свет, люди рядом. И теперь он знал о нас.

Я положила трубку на край стола и вернулась на лестницу.

Илья открыл глаза, когда я подняла его голову к себе на колени.

— Нас нашли, — сказала я.

Он смотрел на меня, но я не понимала, слышит ли он.

— Помнишь мандарины?

Его губы чуть шевельнулись.

Я наклонилась ближе.

— Ты один украл. Я видела.

Он попытался улыбнуться.

Я стала рассказывать ему всё подряд. Про автобус. Про снег у подъезда. Про то, как он впервые остался у меня ночевать и утром спросил, где сахар, хотя стоял прямо перед сахарницей.

Я возвращала его туда, где мы были счастливы. Просила вспомнить запахи, голоса, мои нелепые тапочки. Мне казалось, если он вспомнит достаточно ясно, то захочет туда вернуться.

Он закрывал глаза, и я звала его.

— Ещё чуть-чуть. Останься со мной ещё чуть-чуть.

Когда наверху ударили по металлу, я вздрогнула всем телом.

Удар повторился.

Потом кто-то крикнул.

Я прижала Ильину голову к груди.

— Слышишь?

И впервые за много часов позволила себе поверить.

В больнице я просыпалась от тишины.

Мне казалось, что перестала слышать его дыхание.

Я садилась, хваталась за край кровати. Потом видела белую стену, окно, стакан воды. Вспоминала, где нахожусь.

Илья лежал в другом отделении.

На третий день меня отвезли к нему.

Он посмотрел на мои забинтованные руки и заплакал. Без звука. Слёзы просто потекли к вискам.

Я села рядом.

— Не надо.

Он качнул головой.

— Я там… оставил бы тебя.

— Не оставил.

— Я просил.

Я взяла его руку.

— Но я же не послушалась.

Он долго смотрел на меня.

Потом я сказала:

— Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Я знала это ещё до похода. Утром стояла в ванной, босая на холодном кафеле, и смотрела на две полоски. За дверью Илья гремел чашками и спрашивал, куда я убрала кофе.

Я хотела открыть дверь и сказать сразу.

Вместо этого завернула тест в бумагу и спрятала. Решила, что скажу вечером у костра. Даже представляла, как он сначала не поймёт, переспросит, потом улыбнётся.

Я хорошо себя чувствовала и поехала.

Теперь я сидела возле его больничной кровати и никак не могла подобрать начало.

— Я беременна.

Он не двинулся.

— Врач здесь подтвердил. Пока всё хорошо. Будут наблюдать.

Илья посмотрел на наши руки.

— Ты знала… там?

Я кивнула.

— Всё время?

— Да.

Он закрыл глаза.

Я боялась, что он рассердится. Что спросит, зачем я пошла, почему молчала, как могла тянуть его по коридорам.

Но он только поднёс мою ладонь к губам. Поцеловал бинт, потом пальцы.

— Лера…

Я придвинулась ближе.

Наконец он положил руку мне на живот. Очень осторожно, словно прикосновение могло причинить боль.

Я накрыла её своей.

За окном стояло дерево. Листья двигались от ветра, ловили солнце. Я смотрела на них и впервые с той ночи не ждала, что свет погаснет.


Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым