Crime and Punishment number two. 4глава

Глава четвёртая

До самой улицы я ещё надеялся сбежать.

Не решался — только выбирал место. Вот здесь лестница поворачивала, и полицейский на мгновение выпускал меня из виду; вот здесь во дворе висело бельё. Я даже прикинул, как пригнусь под мокрой простынёй.

Потом он переложил мою книгу под другую руку, и я пошёл за ним.

На улице было светло.

Это показалось мне почти неприличным. В библиотеке стояла ночь; здесь торговали, ругались, несли корзины. У ворот мальчик грыз огурец, придерживая его обеими руками. Он посмотрел на мою повязку и перестал жевать.

Я отвернулся.

— Скажите, какое сегодня число?

Полицейский ответил, не оборачиваясь.

Я не расслышал. Переспросить побоялся: год он не назвал, а именно год мне и был нужен.

В конторе пахло чернилами и нагретой одеждой.

Меня посадили возле двери. За столом человек с красными веками выслушивал женщину, потерявшую какой-то узел. Она перечисляла вещи, он записывал не всё. Каждый раз, когда перо останавливалось, женщина начинала сначала.

Я хотел пить.

Полицейский выложил мои вещи: бумажник, телефон, книгу. Последней появилась библиотечная карточка. Человек с красными веками поднёс её к глазам.

— Это ещё что?

— Говорит, англичанин.

— А говорит по-нашему?

— Сам слышишь.

До этой минуты я об этом не думал.

Я знал несколько русских слов, мог разобрать название романа на корешке, однажды выучил для семинара фразу — и забыл её сразу после семинара. Теперь же понимал даже женщину с узлом. Больше того: мне казалось, что она произносит всё именно так, как должна, с привычными словами и оборотами.

Я попробовал вспомнить, на каком языке благодарил Соню.

И не смог.

— Отвечайте, — сказал человек за столом.

— Простите?

— Кто вас русскому обучал?

— Дома.

Ложь вышла короткая и удобная. Мне даже стало легче.

— Кто именно?

— Мать.

Теперь приходилось поселить в этой лжи и мать.

Он записал.

Я смотрел на перо с таким чувством, будто при мне подделывали мою подпись.

Человека в домашней куртке я сперва принял за просителя.

Он вошёл из соседней комнаты с чашкой, остановился возле стола и выслушал полицейского, прихлёбывая чай. Ничто в нём не обещало опасности: округлое лицо, мягкий подбородок, небольшие глаза. Он даже не сразу посмотрел на меня.

— Ранен?

— Ладонь распорол.

— Лекарь был?

— Ещё нет.

— Так позовите. А его ко мне.

— Порфирий Петрович, тут…

— Слышу, слышу. Вещи тоже принесите.

Я встал слишком быстро.

Он заметил.

— Знаете меня?

— Нет.

Порфирий задержал чашку возле рта.

— Ну, тогда знакомиться будем.

В его комнате было тесно. Он убрал со стула какие-то бумаги, предложил мне сесть и сам устроился напротив, положив ногу на ногу.

Я искал в нём человека, которого помнил по роману.

Он тем временем рассматривал грязный след, оставленный моим башмаком.

— Сахар кладёте?

— Что?

— В чай. Сахар.

— Да.

— Сколько?

Мне захотелось закричать на него. Вместо этого я сказал:

— Один.

Чай оказался сладким до тошноты.

Я выпил половину сразу, а остаток держал на коленях, боясь, что чашку отнимут. Порфирий ждал. От его терпения становилось хуже.

— Расскажите, — сказал он наконец.

Я рассказал про лестницу. Про молодого человека, тёмный предмет под пальто, колокольчик наверху. Здесь следовало остановиться, но молчание показалось подозрительным, и я заговорил о телефоне.

— Хотел отвлечь её. Предложил вещь в залог.

— Для чего отвлечь?

— Чтобы он не ударил.

— А если бы не собирался?

Я поставил чашку на пол.

— Собирался.

— Теперь-то мы знаем. А вы прежде знали.

— Я видел топор.

— Плотники тоже с топорами ходят.

— Под пальто?

Он кивнул, словно я удачно поправил его.

— Верно. Под пальто нехорошо. А всё же вы побежали не за помощью, а следом.

— Не было времени.

— И деньги стали просить.

— Я объяснил зачем.

— Объяснили. Только занятно: человек с топором у вас за спиной, а вы со старухой торгуетесь. Не боялись, что первым вас ударит?

Я вспомнил Родиона возле двери. Его руку под пальто. Я ведь и тогда думал о нём как о человеке, которому полагалось убить старуху. Для меня самого топор словно не существовал — до той минуты, пока не вошёл в ладонь.

— Боялся, — сказал я.

Порфирий потёр переносицу.

— Значит, смелый.

Мне понравилось это слово. Я успел почувствовать удовольствие прежде, чем понял, зачем он его произнёс.

— Просто не мог уйти.

— А сейчас ушли бы?

— Сейчас?

— Отсюда. Если позволю.

— Конечно.

Он улыбнулся. Я понял, что ответил слишком охотно.

Вошёл пожилой человек с потёртым саквояжем. Велел положить руку на стол.

Размокшая повязка пристала к коже. Когда он начал её снимать, я уставился в окно.

— Смотрите сюда, — сказал он.

— Я лучше туда.

Он хмыкнул.

Порфирий отвернулся к бумагам. Мне было за это почти жаль его благодарить: я уже успел решить, что каждое его движение рассчитано, и теперь простая деликатность нарушала удобное объяснение.

— Пальцы согните.

Я согнул.

Лекарь заставил повторить, осторожно коснулся ладони. Боль прошла до локтя.

— Чем порезали?

— Топором.

— Держали за железо?

— Да.

Он поднял брови, но ничего не спросил.

Пока он накладывал свежую повязку, Порфирий взял мой бумажник. Выложил деньги, банковскую карту, пропуск. Я следил за ним и ненавидел себя за то, что не могу потребовать прекратить.

— Это мать ваша? — спросил он.

Я дёрнулся.

На столе светился телефон. Порфирий, должно быть, случайно нажал боковую кнопку. Мама улыбалась, прижимая к груди букет.

— Да.

Он наклонился ближе.

Лекарь тоже посмотрел. Его пальцы остановились на узле.

Экран погас.

Никто не заговорил.

Я почувствовал вдруг постыдное торжество. Вот теперь они увидели. Теперь не только я должен объяснять нелепости.

— Зажгите ещё, — попросил Порфирий.

— Отдайте.

Он протянул телефон без возражений.

Я нажал кнопку. Мама появилась снова.

Лекарь осторожно затянул повязку, собрал свои вещи и велел мне завтра показаться ещё раз. Уходя, оглянулся.

Порфирий дождался, пока закроется дверь.

— Удивительная вещь.

— Английская.

— Да я уж понял, что всё удивительное у вас английское.

Он сказал это добродушно, и я едва не улыбнулся.

— Мать далеко?

— Далеко.

— Беспокоится?

Я опустил глаза. На экране под временем оставалось её сообщение.

— Да.

— Так вы ей напишите, когда устроитесь.

Он придвинул ко мне бумажник.

Именно тогда я впервые захотел рассказать ему правду.

Я начал бы с библиотеки.

Уже представил, как произнесу: «Вы должны меня выслушать до конца». Он, конечно, выслушал бы. В этом не было сомнения. Слишком охотно выслушал бы.

Я убрал телефон.

— Я могу идти?

Порфирий посмотрел на пустую чашку у моих ног.

— Жить-то где будете?

— Найду.

— На три ваших монеты?

— У меня есть деньги.

Он взглянул на банковскую карту. Я почувствовал, как краснею.

— Знакомые в городе имеются?

— Нет.

— Совсем?

Теперь любой ответ казался ловушкой.

— Совсем.

— А девушка?

— Какая девушка?

— Которая руку перевязала.

— Я её впервые видел.

— А имя и отчество знаете.

Я сжал край стула здоровой рукой.

— Кто-то назвал.

— Кто?

— Не помню.

Он помолчал, давая мне возможность вспомнить. Я смотрел на его домашнюю куртку. На пуговице висела нитка; хотелось оборвать её, сделать хоть что-нибудь простое и законченное.

— Ну хорошо, — сказал он. — А того молодого человека как зовут?

Я поднял голову.

Вот он, вопрос.

До сих пор я мог считать себя задержанным по недоразумению. Теперь от меня требовалось всего несколько слов, после которых люди пойдут по известному адресу, поднимутся в знакомую комнату и возьмут Родиона.

Он ведь хотел убить. Я видел это. Чего же я медлил?

Порфирий ждал.

Мне вдруг припомнилось, как Раскольников дёргал щеколду. Не мог открыть дверь. Я снова увидел его лицо, когда выпрямился с топором в руке.

— Родион, — сказал я.

— Дальше?

— Романович.

— А фамилия?

Я молчал.

Порфирий не потянулся к перу.

— Не знаете или не хотите?

— Я не был с ним в сговоре.

— А я сейчас не об этом.

— Он её не убил.

Слова вырвались сами.

Порфирий медленно поставил чашку.

— Это верно, — сказал он. — Благодаря вам, как я понимаю.

Я почувствовал облегчение — преждевременное, глупое.

— Но ведь вы не об этом сказали? — продолжил он.

В дверь постучали.

Вошедший наклонился к Порфирию и сообщил что-то вполголоса. Я услышал только: «…у старухи бывал…»

Порфирий кивнул.

— Попросите подождать.

Он поднялся, собрал мои вещи. Деньги и карточки вложил в бумажник, телефон подвинул ко мне. Книгу оставил возле локтя.

— Сегодня вас устроим. Есть здесь один молодой человек, хлопотун ужасный. Комнату найдёт, лекаря, пожалуй, ещё одного приведёт, если не удержать. Вы только ему не мешайте.

Я не верил, что меня отпускают.

— А потом?

— Потом поговорим ещё. Вы ведь не уезжаете?

— Нет.

Мне не понравилось, как легко прозвучал ответ.

Он открыл дверь.

В соседней комнате стоял высокий молодой человек с растрёпанными волосами. Увидев мою повязку, он нахмурился.

— Вот он? — спросил он. — Что ж вы его держите? Ему лечь надо.

— Сейчас пойдёте, Дмитрий Прокофьич.

Разумихин.

Я успел прикусить язык.

Порфирий обернулся ко мне:

— Вы хотели что-то сказать?

— Книгу.

Он посмотрел на роман у себя в руке.

— Дорожите?

— Она библиотечная.

— Значит, возвратить надо.

— Да.

Он перелистнул несколько страниц. Я следил за его пальцами.

— По-английски я, к сожалению, не читаю, — сказал он.

И протянул мне роман.

Я взял его слишком поспешно; больная рука не удержала тяжести. Книга раскрылась, и Порфирий подхватил её снизу.

Мы оба посмотрели на страницу.

Под его большим пальцем начиналась новая строка.

— Здесь моё имя, — сказал он.

Я не ответил.

Он поднял на меня глаза.

— Вы ведь сказали, что мы незнакомы?

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым