Crime and Punishment number two. 5глава

Глава пятая

— Одно имя ещё ничего не значит, — сказал я.

Порфирий посмотрел на меня, потом опять на страницу.

— Разумеется. Особенно такое распространённое.

Я не понял, смеётся он или нет.

Его палец лежал на строке. Мне хотелось заглянуть через плечо, узнать, какое именно место ему попалось, но для этого пришлось бы подойти вплотную.

— Вы ведь не читаете по-английски.

— Не читаю.

— Тогда откуда…

Я остановился.

Он медленно провёл пальцем под словом.

— Вот это, — сказал он. — Буквы чужие, а имя своё я узнал. Бывает ведь?

Из соседней комнаты позвал Разумихин:

— Порфирий Петрович, мы идём или ночевать здесь останемся?

Порфирий закрыл книгу.

— Идите.

Я протянул руку.

Он придержал роман.

— А название как переводится?

В эту секунду ещё можно было солгать. Назвать его «Лондонскими очерками», учебником, чем угодно.

— «Преступление и наказание».

Он взглянул на обложку с новым интересом.

— Вот как. А вы до какого места дочитали?

— До конца.

— Тогда вам проще.

Он отдал книгу.

Разумихин шёл быстро. Потом оглянулся, выругал себя и сбавил шаг.

— Да вы скажите, если дурно! Плетётесь молча.

— Я нормально.

— Вижу, как нормально. Когда ели?

Я стал вспоминать.

— Вчера.

— Что?

— Не помню.

Он остановился.

— Деньги есть?

Мне захотелось сказать, что есть. В кармане лежал бумажник, и этого почти хватало, чтобы произнести ложь.

Я покачал головой.

Разумихин полез в карман.

— Тогда сначала поедим.

— Я верну.

— Ну и вернёте.

Он произнёс это без всякой торжественности. Ни благодарность моя, ни унижение его, кажется, не занимали. Меня это успокоило и немного задело: я уже приготовился достойно принять помощь.

Мы сели в тесном заведении возле окна. Разумихин заказал щи, хлеб и мясо, а себе только чай. Я заметил это, когда он отодвинул ко мне вторую тарелку.

— Вы не будете?

— Ел уже.

Я узнал эту ложь. Сам вчера написал матери почти то же самое.

Следовало разделить с ним обед. Вместо этого я стал есть медленнее, словно медлительность могла заменить щедрость.

Книга лежала у меня на коленях.

— Положите, — сказал он.

— Мне удобно.

— Удобно ему. Ложку-то держать можете?

Я переложил роман на соседний стул, прижав ногой его ножку.

Разумихин наблюдал за мной.

— Он вас чем задержал?

— Кто?

— Порфирий. О чём спрашивал?

— О том, кто пришёл к старухе.

— И что вы?

Я поднял глаза.

Он сидел, сцепив пальцы, и ждал ответа слишком внимательно для человека, которому просто поручили накормить иностранца.

— Сказал, что видел.

— Лицо хорошо рассмотрели?

— Хорошо.

Разумихин отпустил руки.

— Больной, может, какой. В горячке иной такого натворит…

— Вы его знаете?

— Кого?

Теперь он смотрел в окно.

Я положил ложку.

— Того человека.

— Вы же фамилии не назвали.

— А вы её не спросили.

Он резко повернулся ко мне. Несколько мгновений мы молчали.

Потом Разумихин подвинул мне хлеб.

— Доешьте сначала.

Комната нашлась в том же доме, где он жил.

Хозяйка сперва отказала, потом увидела повязку и отказала решительнее. Разумихин отвёл её в сторону. Я слышал слова «на одну ночь», «сам отвечаю» и, наконец, «вперёд».

После этого она впустила нас.

В комнате стояли кровать, стол и стул с треснувшим сиденьем. На стене темнело прямоугольное пятно: что-то недавно сняли.

Разумихин потрогал подушку.

— Сыровата. Переверните пока.

Я сел на кровать.

Он разом стал хлопотать: открыл окно, закрыл, проверил кувшин, спросил, не принести ли свечу. Всё делал с раздражением, будто я сам виноват, что оказался без денег и жилья. Мне было легче принимать заботу в таком виде.

— Вы переводить можете? — спросил он.

— С английского?

— Хоть на английский. Достанем что-нибудь. Я с немцами больше вожусь, а тут недавно предлагали…

— Могу.

— Вот и отлично.

Он уже взялся за дверь, когда я сказал:

— Спасибо, Дмитрий Прокофьич.

Разумихин оглянулся.

Я похолодел.

Но он только махнул рукой:

— Спите.

На этот раз имя я услышал от Порфирия. Можно было не бояться.

Однако я ещё долго смотрел на закрытую дверь.

Спать я не собирался.

Я лёг, чтобы перестало качаться окно, и проснулся от звука, которого не мог сразу понять.

Кто-то пробовал ручку.

За окном стемнело. Книга лежала у меня на груди; я прижал её здоровой рукой.

— Кто там?

Ручка замерла.

— Отворите.

Голос я узнал раньше, чем успел испугаться.

Вставать не хотелось. Можно было промолчать. Можно было позвать Разумихина, закричать хозяйке. Я даже сделал вдох.

— Я один, — сказали за дверью.

Почему-то это решило дело.

Я отодвинул крючок.

Раскольников вошёл, не глядя на меня. Первым делом посмотрел на окно, затем на вторую дверь — заколоченную, ведущую, вероятно, в соседнюю комнату.

— Вам Разумихин сказал? — спросил я.

— Сам нашёл.

Он увидел повязку.

Лицо его дёрнулось.

Я ждал извинения. Он подошёл к столу и потрогал пустой кувшин.

— Воды нет?

— Вы зачем пришли?

Он поставил кувшин.

— Фамилию мою сказали?

— Нет.

— Отчего?

Вопрос оскорбил меня сильнее, чем если бы он начал угрожать.

— Надо было?

— Я спрашиваю.

— Потому что я дурак.

Он впервые посмотрел мне в лицо.

— Нет. Вы не дурак.

Сказано это было почти с ненавистью.

Раскольников сел на стул. Я остался стоять возле двери. Теперь нас разделял стол, и я был этому рад.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Мне?

— Денег у меня нет. Если надеялись…

— Я ничего от вас не хочу.

Он потёр лоб.

— Так не бывает.

Я смотрел на него и чувствовал, как возвращается злость. Из-за него я лишился дороги домой, попал в полицию, сидел в чужой комнате с рукой, которую невозможно было опустить. А он пришёл выяснять, сколько стоит моё молчание.

— Вы собирались убить человека.

— Тише.

— Почему?

Он вскочил.

Я отступил к двери и немедленно возненавидел себя за этот шаг.

Раскольников заметил. Посмотрел на мою руку, потом сел обратно.

— Не кричите, — сказал он уже другим голосом.

С минуту мы слушали, как за стеной передвигают что-то тяжёлое.

— Вы ещё могли уйти, — сказал я. — Пока она торговалась. Дверь была рядом.

— Знаю.

— Но вы вынули топор.

— Знаю.

— Тогда что вы хотите от меня услышать?

Он поднял голову.

— Откуда вы знали, что я его выну?

Я мог ответить то же, что Порфирию: заметил на лестнице. Но передо мной сидел единственный человек, которому этой лжи было недостаточно.

— Вы имя моё назвали, — продолжил он. — Ещё до того, как вошли. А потом всё смотрели на руку. Не на лицо — на руку. Ждали.

Я молчал.

— Кто вас послал?

— Никто.

— Со мной кто-то говорил? Раньше? Вы слышали?

— Нет.

Он сжал пальцы на краю стола.

— Тогда откуда?

Я взял с кровати роман.

Раскольников не пошевелился.

— Здесь написано.

— Что?

— Про вас.

Он посмотрел на книгу, потом на меня, и в лице его появилось такое разочарование, что я едва не рассмеялся. Он пришёл к опасному человеку, а нашёл сумасшедшего.

Я раскрыл роман.

Нужное место отыскалось не сразу. Страницы слипались под пальцами; я сердился, спешил, пропускал целые абзацы. Теперь мне необходимо было доказать, что я в здравом уме. Всё остальное — даже то, что произойдёт с ним после прочтения, — стало второстепенным.

Наконец я нашёл.

— Читайте.

Он не взял книгу.

— Английская.

— Да.

— Я не знаю английского.

Я хотел перевести. Уже открыл рот.

Но он наклонился.

Его взгляд остановился на странице.

Он прочёл первую строку, затем вторую. Я понял это по тому, как медленно разжались пальцы на столе.

— Что такое? — спросил я.

Раскольников придвинул книгу к себе.

Я смотрел на знакомые английские предложения. На этих страницах он входил в квартиру старухи. Доставал приготовленный заклад. Ждал, пока она повернётся к свету.

— Вы понимаете?

Он поднял руку, требуя тишины.

Потом перелистнул.

Я знал, что будет дальше, и всё же не остановил его.

— Этого не было, — сказал он.

Он говорил о Лизавете.

Я узнал по месту, на котором лежал его палец.

— Не было, — согласился я.

— Она не входила.

— Вошла потом.

— Я её не видел.

Он перевернул страницу назад. Прочёл снова, шевеля губами.

— Зачем здесь это?

Я ничего не ответил.

Ещё час назад мне казалось, что достаточно показать ему книгу — и между нами всё прояснится. Теперь я сидел напротив человека, которому только что сообщил о втором убийстве, и ждал, когда он сам найдёт этому объяснение.

Раскольников подвинул роман к окну. Света почти не осталось.

— Свеча есть?

Я зажёг.

Пламя дрожало. Он прикрыл его ладонью, чтобы лучше видеть страницу, и вдруг спросил:

— Вы это написали?

— Нет.

— Кто?

— Достоевский.

Он повторил фамилию, будто пытался припомнить знакомого.

— Где он?

Я помедлил.

— Не знаю, как вам объяснить.

— Так объясните просто.

— Эта книга написана после…

Я осёкся.

После чего? Убийства не случилось. Человек, который должен был его совершить, сидел напротив, живой, раздражённый, и ждал, когда я перестану мямлить.

Раскольников посмотрел на обложку.

— Когда?

Я назвал год издания.

Он поднял на меня глаза.

Потом придвинул свечу ещё ближе и снова принялся читать.

В какой-то момент я захотел вырвать книгу.

Это произошло, когда он перестал спорить.

До сих пор он бормотал: «Нет», «Не так», «Откуда?» Теперь молчал и только поворачивал страницы. Иногда возвращался назад, отыскивая строку. Его лицо стало неподвижным.

— Хватит, — сказал я.

Он не ответил.

— Вам сейчас не нужно всё это читать.

Раскольников поднял глаза.

— Вам, значит, можно?

Я убрал руку.

За стеной засмеялись. Кто-то уронил ложку; смех повторился. От обыкновенности этих звуков мне стало страшно.

Он перевернул ещё несколько страниц.

— Тут и дальше есть?

Я кивнул.

— Про меня?

— Да.

— До конца?

— Да.

Он закрыл роман, оставив палец между страницами.

Я ждал вопроса о наказании. О полиции, о признании, о том, когда за ним придут. Я даже приготовился сказать, что теперь всё может сложиться иначе.

Но он спросил:

— Когда она торговалась… Если бы я сам ушёл — вы бы тоже считали, что это вы меня остановили?

Я открыл рот.

Раскольников внимательно посмотрел на меня.

— Вот видите.

Он встал.

— Книгу оставьте, — сказал я.

— Я верну.

— Нет.

Он прижал роман к боку.

Я загородил дверь. Он посмотрел на мою повязку, и мне показалось, что сейчас опять начнётся то же самое: он рванётся, я схвачу, мы оба не сумеем остановиться.

Вместо этого Раскольников положил книгу на стол.

— Тогда читайте.

— Что?

Он раскрыл её там, где держал палец, и повернул ко мне.

На странице стояло имя Сони.

Я невольно посмотрел на него.

Он заметил.

— Вы и её знаете, — сказал он.

— Я сегодня…

— Нет. Не сегодня.

Он ткнул пальцем в страницу.

— Отсюда знаете.

Я молчал.

Раскольников придвинул ко мне свечу.

— Читайте вслух, — сказал он. — Что вы знаете о ней.


Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым