Глава VIII

Участок РППД. В комнате оперативников находились Крысоеда, Лисин и ротмистр Насонов в шинели без погон, но с кобурой на портупее. Офицер не спускал глаз с раненного бандита Фиксы, забившегося в угол. В комнату влетает Чадаев:
— Крысоеда, что там у вас случилось?
Вслед за Деминым в комнату вошёл один из патрульных. Не успел Крысоеда ответить, комиссар заметил военного и уже разговаривал с Насоновым:
— Кто таков – представьтесь?
— Ротмистр Нижегородского драгунского полка Насонов Егор Иванович! Отозван с фронта в связи с полной демобилизацией! С кем имею честь?
— Комиссар Чадаев Аким Кузьмич, под настоящее время начальник участка Расследований и Пресечения Преступной Деятельности! Сколь знаю, Егор Иваныч, императорская армия подлежит расформированию... Что у вас в кобуре?
— Личное оружие, господин комиссар...
Чадаев развернулся к Крысоеде:
— Почему ротмистр не разоружен?
Крысоеда снова не успел ответить, Чадаев уже переключился на ротмистра:
— Господа остались в прошлом! Сдать оружие, ротмистр! Во всяком случае, до выяснения...
Офицер расстегнул кобуру, на пару секунд замялся, выверяя правильность своих действий, но видимо решил довериться, вынул револьвер и отдал Чадаеву.
— Сей человек первейше противодействовал разбойному нападению, так рассказали об нём патрульные..., — наконец-то подал голос Крысоеда, — И наперёд патруля застрелил двоих бандитов-налётчиков, одного возможно подранил...
— Тут дело, мало сказать, непонятное, товарищ Ким..., — вступился Лисин, — Патруль среагировал на выстрелы в доме с ювелирной лавкой, мы сразу проникли внутрь и вот... Одного налётчика взяли живьём, остальные разбежались... Кабы не этот ротмистр, всё его семейство погубили бы...
— Сослуживец и друг мой со времён кадетства ротмистр Корнеев первым полёг..., — обречённо добавил Насонов, — Родителей моих не понимаю, как пулями не задело? Отец ушибом отделался, а маменьку лишь кот поцарапал...
— Патрульные все живы? Сухарев где?
— Патрульные живы, не пострадали. За вами послали да за доктором..., — ответил Крысоеда и кивнул на Фиксу, — Бандит хоть, а помощь оказать надо? А вот с Сухаревым дело тёмное... Наган его только нашли да шапку без головы...
— Сплюнь, балабол... Где же он и куда подевался тогда? — переспросил комиссар.
— Погнался я за мазуриком, — снова вступился Лисин, — Тот затаился, а во дворках потьма непроглядная, зенки вспучь? Слышу, за забором лошади фыркают... Подтянулся, посмотреть в улицу, вижу, а два субчика запихали в карету нашего Сухарева и погнали в сторону Монастырки...
— Оборот, однако... Сухарев-то, милиционер им зачем? — задумался Чадаев, вспомнил о захваченном бандите и подошёл к нему: — Зачем вам милиционер?
— Откель мне знать, начальник? — огрызнулся Фикса, — Вся ваша легавая свора не в масть никоему вору... Замажешься с вами, так быстро под голбецом приляжешь?
— Слушай меня внимательно! — пошёл на угрозу комиссар, — Против жизни моего товарища, твоя никчёмная – пшик! Либо знаешь, пошто дружки твои захватили нашего человека, и всё выкладываешь, либо...
— А если не скажу?
— Скажешь, ибо твоя никчёмная жизнь на волоске висит!
Недолго думая, Чадаев взвёл курок револьвера и стволом ткнул Фиксе в лоб. Фикса, видимо оттого, что свежи были в памяти подобные приёмы Дрына, сразу сорвался в истерику.
— Всё знаю, господин начальник, всё скажу, да пальчиком только не жмите... Пас я его, человека того вашего... Сколь дён хвостом вился по заказу бугра нашего...
— Елсук, — отпуская курок и убирая наган в кобуру, обратился начальник к Крысоеде, — Телефонируй-ка на первый участок, пущай отправят к нам старую арестантскую колымагу... По-моему, облава намечается…

***
Захватив Сухарева, Жердёв привёз его в свои столярные мастерские. Хлыст остался при карете снаружи, Дрын с Сизым втащили Михея в конторское помещение и привязали к стулу. Сухарев пребывал вне сознания, на лбу зияла шишка и от неё потёк крови. Дрын закурил трубку, присел напротив милиционера:
— Фикса дёру дал или подстрелили? Сизый, не видел?
— Офицер тойный в доме как начал палить, аж душа коснулась пяток, — где-то тут же притулился к меблишке Сизый, — Тикал я ото всего, как от стражи бегать прыти не было... Не окликни меня, и тебя не заметил бы...
— Клиент оный под руку попал, до люльки тащить одному несподручно было...
— Умом нейму, на кой ляд он тебе занадобился?
— Легавый сей с отцом древоделом в недавнем прошлом подряды на меблишку всякую брали... Есть у меня посему задний спрос... Торкни-ка его, чтобы отудобел...
— А коли не очнётся? — Сизый подошёл к Михею, потрепал по щекам и задрал тому голову, — Слышь, легавка? Общество к тебе спрос имеет?
Михей невнятно замычал, дёрнулся всем телом и открыл глаза. Дрын щёлкнул пальцами перед его носом:
— Вишь меня? Узнаёшь ли?
— Знаю..., — пробормотал Сухарев.
— Память не отшибло и то в масть..., — цикнул Дрын, — Сизый, схлынь-ка на волю, обождите с Хлыстом возле мастерских... Недолго я тут побеседую...
С видимой неохотой Сизый покинул помещение.
— Безбожничаете, Авдей Семёныч? — набормотал Михей.
— Где был твой Бог, когда по миру меня пустили?
— Согрешали люди, а с Бога спрос?
— Хоть с кого! — озлобился Дрын, — А заново подымать былые дела – желание моё напрочь отбито! Фургону в грузовик для купцов Скородумовых помогал отцу прилаживать?
— Вам-те оное с коего бока?
Михею вернулись помутнения, почти потерял сознание. В этот момент послышались голоса снаружи, донёсся глухой выстрел, брань, ещё пара выстрелов.
— Что за шум, а драки нет? — насторожился Дрын, нервно засуетился, погасил лампу, ударил Михея кулаком по голове и выбежал наружу.

***
Возле участка РППД толпились вооружённые рабочие, покуривали в ожидании. Под звон бубенцов подъехала старая тяжёлая жандармская колымага для перевозки арестантов, запряжённая четвёркой лошадей.
— Добры люди, чай, поди;те, укажите новому начальству, што дилижанец по запросу подан! — прикрикнул с облучка бородатый ямщик в форме нижних чинов жандармерии, лишённой опознавательных атрибутов. Один из рабочих вошёл в участок на доклад.
— Добротная у тебя колымага, товарищ..., — заметил кто-то из рабочих, — Двойка такую видимо не тянет?
— Што вы, милейший... Чай, не ямной дилижанец... Карета на три места, а на гузах тяжёлая кованая арестантская клеть на четыре персоны...
— Нонче добавляй – на четыре буржуйские персоны?
— Так оно как песня в ухо..., — согласился извозчик.

***
В милицейском участке в комнате опративников сидят Насонов, Чадаев, Лещёв, Крысоеда и Лисин готовятся на выезд, проверяют боекомплект в наганах.
— Аким Кузьмич, просьба у меня – возьмите с собой?
— Поквитаться желаете, Егор Иваныч? А не лучше ли вам вернуться в родительский дом и дождаться дознания?
— Полагаю, вам я буду сподручнее. Оружием поискуснее вас владею, а сколько в банде человек, помимо этим мазуриком названных, известно одному чёрту...
— Разумно... Дадите слово, что предпримите усилия к задержанию банды, а не свершению мести – возьму!
— Месть – это оправдание для слабых! Моим намерениям больше соответствует возмездие, в основе своей отвергающее безрассудный порыв... Слово офицера!
Чадаев отдал Насонову револьвер:
— Крысоеда, выдай боекомплект Егор Иванычу...
Открывается дверь в кабинет, заглядывает рабочий:
— Велено вам передать, арестантская колымага подана...
— Крысоеда остаётся на участке, остальные на выход! — распорядился комиссар.

***
Старая полицейская колымага следует освещённой улицей вдоль складских помещений. На облучке ямщик и Лещёв:
— Не проскочим, Прокопыч?
— Бывалой вознице с дороги не сбиться! — успокаивает ямщик, — Ишь фонарь? Полевая скоро кончится, за нею Перекрёстная... Аккурат выскочим над Ромодановским...
— Чёрт ногу сломит в ночи, ты катишь, как по писаному...
Свернув на нужную улицу, седоки с облучка видят, перед открытыми воротами под фонарём стоит жердёвская карета. Ямщик останавливает колымагу, Лещёв перескакивает в карету к своим, там все в сборе, включая двоих рабочих из патруля.
— Лисин... Андрей, глянь, оная ли карета в заулке стоит?
— Дюже схожа, хотя в темени все они одинакоые..., — высунулся Лисин.
— Спешиваемся! Действуем, как оговорено..., — командует комиссар, карета опустела.

***
Безлюдные столярки цеховиков Жердёвых. За входную дверь, встроенную в огромные складские створы ворот, проникают Чадаев, Лисин и Насонов. Оружие наготове.
— На дворке пустёшенько, и здесь тишина... Уж не попали ли мы на подставной умысел мазурика нашего, товарищ Ким? — беспокоится Лисин.
— Кто тогда карету под слова этого мазурика оставил? — замечает Насонов.
— Мыслю также, а без осмотра всё одно нам не уйти..., — поддержал Чадаев, — Лисин остётся тут, Насонов со мной...
В мастерские заглянул Лещёв:
— Товарищ комиссар, в сугробах вблизи кареты найдены два мертвеца... Сухарева среди них не опознал...
— Оборот, однако. Ждите снаружи, а мы пройдём, осмотримся по мастерским..., — скомандовал ему комиссар.
Открыв дверь в конторское помещение столярных цехов, Насонов заметил в отсвете луны включатель и включил освещение. Увидел привязанного к стулу недвижимого Сухарева:
— Аким Кузьмич, тут человек связанный? Не ваш ли это милиционер?
— Сухарев, живый ли ты? — подбежал комиссар, Михей немного подёрнулся, подавая признаки жизни.

***
Михей открыл глаза и понял, что лежит на госпитальной койке. Перед койкой шепчутся Анна с Алёной в униформе сестёр милосердия, рядом Туся в элегантно скроенных одеждах, которых Михей никогда до сего не видел.
— Красивая ты, Тусенька, очам услада... Терь жениха тебе подыскать бы подстать? — улыбнувшись, пробормотал Михей и сморщился от боли в голове.
— Проснулся? Слава Господу нашему! — сёстры обступили койку, одна взялась за руку, вторая трогает за лоб...
— Как самочуйствие, Мишка? Голову не щемит?
— В очах не мутит? Нет ли головокружения или тошнот?
— Што вы, родные мои? Руки-ноги в очуйках, и с головой не дурею, — открыл глаза и успокоил всех Михей.
— Переполошил ты нас, милый Миша, — села на кровать Туся, — Аж до болестей сердешных у маменьки...
Туся поправила бинты на голове жениха, взялась за руку.
— Што с ней, где она? — забеспокоился Михей и, не думая о головной боли, приподнялся на койке.
— Дома, чай, ждёт тебя... Слегла было от вестей печальных..., — вступились сёстры, — Не казнись, успокоительной микстуркой обошлось...
— Вот она какая – настоящая разлюли-малина! — пошутил подошедший Чадаев. На соседних койках хохотнули больные, Михей осмотрелся по сторонам и осознал, что палата общая, всего коек на восемь в ряд.
— Огласите ваше теперешне самочувствие, любезный? — послышался голос подошедшего с комиссаром доктора. Сестры уважительно расступились, Туся осталась при Михее.
— Во лбу будто вспушено, да во рту сушь, слюны не чую... А так ничего, жить буду..., — расправил плечи Михей.
— Сие остаточное явление от лекарства... Пришлось вколоть вам оздоровительную инъекцию и дать выспаться, молодой человек, прийти в себя...
— Долго мне придётся вас притеснять, доктор?
— Попробуйте встать на ноги, милчек? Способности человеческого организма до конца медициной не познаны, но двигаться не бойтесь...
Михей поднялся, чуть пошатнулся, Туся придержала.
— Паниковали ваши подчинённые, да наугад! — развернулся доктор к Чадаеву, — Черепного пробития не случилось, а прочее заживёт без госпитализации...
— До свадьбы заживёт? — умышленно паясничая, смутил Тусю Михей.
— Помните, любезный: движение – жизнь! — договорил Михею доктор, — Двигайтесь без раздумий о плохом, и можете вставать без резких телодвижений...
— Правильно! Нечего разлёживаться, иначе привыкнешь бока налёживать! — бодро поддержал Чадаев, — У нас много ещё незаконченных дел...
— В госпитале-то я как очутился? Последнее, што помню, товарищ Ким, как наган ко лбу поставили... Потом отрывистые непонятные видения и вот я в госпитале?
— Ай ба, ай ба..., — причитая, перекликнулись сёстры.

***
Чадаев поднялся по лестнице парадной, подошёл к двери с лаконичной табличкой «Коптев О.В.» и постучал накладной ручкой-стучалкой. За дверью послышалось звонкое цоканье по паркету каблучков, женский голос справился:
— Кто там за дверьми пожаловал?
— Пожалуйста, передайте Олегу Владимировичу, прибыл к нему Чадаев Аким Кузьмич...
— Сейчас спрошу, ожидайте, пожалуйста!
Каблуки зацокали, удаляясь, через непродолжительные секунды вернулись, заскрежетал дверной замок. Дверь открыла миловидная прислужница Варя:
— Следуйте в залу, Олег Владимирович ждёт вас...
Чадаев вошёл в небедную гостиную апартаментов Коптева. Хозяин, Коптев Олег Владимирович – энергичный человек лет пятидесяти, седовласый и с начисто выбритым лицом, восседал на одном из двух кресел. Завидев визитёра, Коптев встал и учтиво подошёл для рукопожатия.
— Здравствуйте, милейший, прошу вас, присаживайтесь... Чаю или чашечку чёрныя кофею – откушаете?
— Полагаюсь на ваш вкус, Олег Владимирович..., — не отказался Чадаев и сел в кресло напротив.
— В моём вкусе осетрина в ореховом муссе, да оное нонче втридорога! Варя, подай нам чаю, как обычно!
— Сию минуту, Олег Владимирович..., — прощебетала Варя и зацокала каблучками на кухню.
— Заинтригован, Аким Кузьмич, зачем же теперь понадобился новой власти подчистую изгнанный со службы следователь царской жандармерии?
— Интрига настолько изощрённая, что нужен острый ум и ваш бесценный опыт... Меня вы можете не помнить и вообще не знать, но бывший мой дознаватель Мирохин...
— Мирохин? — живенько отреагировал Коптев, — Помню, посредственных дарований человек, интуицией не блистал в дознании, а полезного за свою жизнь сделал много...
— Вам виднее... Мирохин изумлялся вашим способностям видеть то, что ему было никак не дано... Как на икону молился...
— Даже так? Работали с ним? — польстился хозяин.
— Скорее он со мной! — усмехнулся Чадаев, — Я с другой стороны баррикад по ту пору был...
— Ах вот как? Так что же привело вас нонче?
— Дело у меня на дознании сильно кручёное получается, и без опыта старого уголовного сыска, боюсь, не распутать...
— Доложу вам, я – дворянин в ранге надворного советника, современной властью считаюсь если не смертным врагом, то старорежимным пережитком? Так или иначе, об этом пишут в свежих памфлетах эсэров!.. Вас не смущает этот факт?
— Мне важно дело запутанное расследовать и душегубов изловить! Ну и ваш бесценный опыт изучить и перенять на будущее... А смущения оставим нудистам с Телячьей протоки!
— Нудистам? Смущение? — усмехнулся Коптев, — Люблю нетривиально закрученные сюжеты...
Вместо чаевого сервиза Варя принесла поднос с парящей туркой, двумя мелкими фарфорвыми чашечками, шоколадной плиткой на блюдечке и шкаликом коньяка. Далее «чаепитием» управлял сам Коптев, проговаривая рецепт:
— Ароматный чёрный кофе, креплённый в четверть коньячком, безупречно сочетается с ломаным кусочком сладкого шоколада... Смакуйте под добрую беседу, милейший...
— Пикантный у вас чай! На удивление вкусный! — вытаивая горячим напитком шоколад во рту, похвалил Чадаев.
— Смею вас заверить, умеренная доза коньяка прекрасно потворствует кровообращению в телесах, и умственной активности мозга в частности...
— Про нудистов была потешка для затравки, конечно, ну и опустим сие! — отговорился Чадаев.
— Что же, всё одно вы меня развеселили, милейший, интрига состоялась... Давно я о соромниках не слышал...
— О соромниках позже побеседуем. Знаете... знали ли вы купцов Скородумовых?