Crime and Punishment number two 6 глава

Глава шестая

Я прочёл первую фразу и остановился.

Раскольников не отводил глаз.

— Дальше.

— Вы сами можете.

— Хочу от вас услышать.

На странице рассказывалось, как Соня впервые вернулась домой с деньгами. Я помнил этот эпизод; когда-то даже подчёркивал его для семинара. Тогда мне казалось, что я понимаю чужое страдание, если способен подобрать к нему правильные слова.

Теперь я не мог произнести ни одного.

— Здесь про её семью, — сказал я.

— Вижу.

— Про отца. Про Катерину Ивановну.

Он ждал.

Я закрыл книгу.

Раскольников усмехнулся, но облегчения на его лице не было.

— При мне совестно?

— Да.

Ответ его удивил.

— А одному читать можно?

Я потянул роман к себе. Он прижал обложку ладонью.

— Вы сегодня смотрели на неё и уже всё это знали?

Я вспомнил, как разглядывал Соню, пока она перевязывала мне руку. Как искал знакомые черты, словно встретил актрису, не вполне похожую на ту, которую представлял.

— Да.

Раскольников убрал ладонь.

Я ожидал от него презрения и потому не сразу понял выражение его лица. Он смотрел мимо меня, на стену.

— Отец её рассказывал, — сказал он. — В распивочной. При людях.

Он помолчал.

— Я слушал.

За стеной кашлянули. Потом ещё раз, долго, с усилием. Раскольников повернул голову к двери.

— А дальше с ней что?

Я взял книгу обеими руками.

— Не знаю.

Он посмотрел на меня.

— Вы же до конца читали.

— Читал. Но Лизавета жива.

Это остановило его.

Впервые за весь вечер он отвёл глаза от романа.

Когда он ушёл, я задвинул крючок и принялся искать место, где погибал Мармеладов.

Не из благородства. Во всяком случае, не только из него.

Раскольников заставил меня почувствовать себя соглядатаем, который забрался в чужую комнату и теперь оправдывается тем, что дверь была открыта. Мне необходимо было сделать с этим знанием что-нибудь полезное. Немедленно.

Нужные страницы я нашёл почти у самого огарка.

Пьяный человек. Лошади. Толпа. Кровь на мостовой.

Я перечитал начало эпизода, отыскивая дату. Её не было. Событие следовало за другим событием, то — за третьим; всё держалось на днях Раскольникова, а эти дни я уже нарушил.

Я стал считать по главам.

Через четверть часа поймал себя на том, что пытаюсь определить срок человеческой жизни по толщине оставшейся части книги.

Свеча погасла.

Я сидел в темноте и слышал, как за стеной кто-то ест яблоко.

Утром Разумихин принёс хлеб и тетрадь.

— Вот. Пока посмотрите. Перевод сверить, ошибок там больше, чем слов.

Я протянул руку к хлебу.

— Не эту, — сказал он.

Я взял здоровой.

Он положил тетрадь на стол, сел и какое-то время наблюдал, как я ем. Потом спросил:

— Был?

Я кивнул.

Разумихин выдохнул через нос.

— Знал я, что придёт. Что говорил?

— Спрашивал, назвал ли я его фамилию.

Он опустил глаза.

— И вы?

— Не назвал.

— Я не прошу его покрывать, — быстро сказал Разумихин. — Вы не думайте. Я только… Он болен. Давно уже.

— Больные тоже могут убить.

— Знаю!

Он сказал это громче, чем хотел. Поднялся, прошёл к окну.

Я смотрел на его широкую спину и понимал, что он тоже не спал.

— Мне нужно найти Софью Семёновну, — сказал я.

Разумихин повернулся.

— Зачем?

— Полотно вернуть.

Он посмотрел на свежую повязку.

Ложь была настолько плоха, что мне стало жарко.

— Поговорить нужно.

— О нём?

— О её отце.

Он подождал, но я ничего не добавил.

— У Лизаветы спросите, — сказал он наконец. — Только к старухе не суйтесь. Ещё вас увидит — весь дом поднимет.

Я сунул книгу под пальто.

Разумихин заметил.

— И с этим кирпичом пойдёте?

— Да.

— Ну идите. Только работу не потеряйте.

Он постучал пальцем по тетради.

В его голосе было столько обыкновенной тревоги за мой заработок, что я на мгновение захотел остаться. Сесть у окна, исправлять чужие ошибки, получить вечером несколько монет. Прожить день, о котором мне ничего не известно заранее.

Но я уже застёгивал пальто.

Соню я нашёл после полудня.

Лизавета назвала дом, объяснила, как пройти, потом заставила повторить. Я дважды свернул не туда. Когда наконец поднялся по лестнице, рубашка прилипла к спине, а рука пульсировала под повязкой.

Соня открыла не сразу.

В одной руке у неё была игла. На среднем пальце — маленькая тёмная точка от укола.

Увидев меня, она спрятала руку в складках платья.

— Вас отпустили?

— Да.

Она посторонилась.

Комната оказалась просторнее моей и беднее. Я не сразу понял, отчего бедность здесь чувствовалась сильнее: вещей было мало, и каждой словно приходилось скрывать это за остальных. Стул стоял не там, где удобно сесть, а там, где без него было бы слишком пусто.

На столе лежало детское платье с распоротым подолом.

— Рука болит?

— Меньше.

Я вынул свёрнутое полотно.

— Хотел вернуть.

Она посмотрела на него.

— Оно вам ещё понадобится.

Я продолжал держать свёрток. Соня взяла его, положила возле платья.

Теперь следовало уйти.

— Вы вчера спросили, откуда я знаю ваше имя.

Она подняла глаза.

— Да.

— Я не хотел вас напугать.

— Я не испугалась.

Она сказала это вежливо. Я понял, что испугалась.

Я положил книгу на край стола.

Соня отодвинула платье.

— Здесь о вас написано.

Игла осталась у неё между пальцами.

— Обо мне?

Я кивнул.

— Кто написал?

— Один человек. Вы его не знаете.

— А вы знаете?

— Нет.

Я услышал собственные ответы и впервые понял, как всё это должно звучать.

Она посмотрела на дверь.

— Вы с отцом знакомы?

— Нет. Но про него здесь тоже есть.

Теперь она побледнела.

Мне следовало остановиться. Вместо этого я раскрыл роман — всё ещё надеясь, что страница объяснит лучше меня.

— Вот.

Соня не подошла.

Я повернул книгу к ней.

— Языка не пугайтесь. Вы сможете прочесть.

Она взглянула — сперва мельком, потом внимательнее.

И очень тихо спросила:

— Зачем вы это принесли?

Я хотел показать ей её имя.

Но открыл почти то же место, что ночью, и её взгляд уже прошёл дальше.

Я увидел, как она прижала большой палец к острию иглы. На коже выступила точка крови. Соня даже не заметила.

— Послушайте, — начал я.

Она закрыла книгу.

Не резко. Аккуратно соединила страницы, словно боялась их испортить.

— Уберите.

Я взял роман.

— Я пришёл помочь.

— Чем?

— Вашему отцу.

Она смотрела на меня, и я впервые не мог выдержать её взгляда.

— С ним случится несчастье.

Соня положила иглу на стол.

— Где он?

— Я не знаю.

— Тогда откуда…

— В книге. Его собьют лошади.

Она сразу направилась к двери.

Я схватил её за локоть.

Соня остановилась и посмотрела на мою руку. Я отпустил.

— Это не обязательно сегодня, — сказал я. — Может быть, через несколько дней. Я не могу точно определить.

— Но может быть сегодня?

— Может.

Она сняла платок с гвоздя.

Я стоял на дороге. Пришлось отступить.

Мы искали его до вечера.

Соня знала места, куда мне самому не пришло бы в голову заглянуть. У одной двери остановилась, но не вошла.

— Спросите там.

Я спустился по ступенькам. Внутри было темно, пахло кислым пивом. Человек за стойкой выслушал описание, посмотрел на моё пальто и спросил, кто платит.

Я вернулся.

Соня сразу поняла.

— Не здесь?

— Нет.

Она ничего не сказала.

Возле следующей распивочной над нами посмеялись. Соня потянула меня за рукав, прежде чем я успел ответить.

На углу остановилась и прижала ладонь к боку.

— Устали?

— Сейчас пройдёт.

— Можно немного посидеть.

— А он?

Я оглянулся на улицу.

Каждая проезжавшая повозка теперь казалась той самой. Я вздрагивал от окрика, от стука копыт, от смеха за спиной. Несколько раз бросался вперёд, увидев серый сюртук.

Один мужчина обернулся и обругал меня.

Соня подошла следом.

— Не он, — сказал я.

— Вижу.

Она уже не спрашивала, уверен ли я. От этого становилось хуже.

Мы повернули к каналу. Впереди собрались люди.

Я побежал.

Соня — за мной.

Мармеладов сидел на тумбе у мостовой.

Я узнал его по лицу: опухшему, с маленькими воспалёнными глазами, в которых ещё сохранялось что-то торжественное. Он объяснял извозчику, почему не может заплатить. Извозчик, судя по всему, никуда его и не вёз.

Соня прошла мимо меня.

— Папа.

Он замолчал.

Потом улыбнулся ей так виновато и нежно, что я отвёл глаза.

— Сонечка. Вот как хорошо.

Он попытался встать, но нога соскользнула. Я подхватил его под мышку.

— Осторожно.

— Благодарствую…

Он посмотрел на меня, пытаясь определить, чем обязан.

Я уже хотел сказать, что мы его искали, что нужно идти домой, но Соня опередила:

— Обопритесь. Мы проводим.

Мармеладов послушно положил ладонь мне на плечо.

От него пахло водкой и пылью. Он был тяжелее, чем казался.

Мы двинулись вдоль мостовой.

— Там короче, — сказал он и вдруг потянул меня в сторону.

Я не сразу понял, что он собирается перейти улицу.

Соня крикнула.

Из-за стоявшей телеги вынырнула лошадь. Я увидел мокрую тёмную грудь, ремни, поднятое колено — всё слишком близко, без расстояния, в котором ещё можно принять решение.

Я рванул Мармеладова назад.

Он повалился на меня. Больная рука ударилась о тумбу.

Лошадь шарахнулась. Извозчик закричал, натягивая вожжи.

Несколько мгновений я сидел прямо в пыли, придавленный чужим телом, и не мог вдохнуть.

— Целы? — спрашивал кто-то.

Мармеладов пытался подняться и только сильнее давил мне на грудь.

Соня помогла ему сесть.

На моей повязке проступало красное.

Я смотрел на него и думал с тупым раздражением: опять.

У стены соседнего дома Соня заставила меня вытянуть руку. Полотно, которое я принёс ей утром, оказалось у неё в кармане.

Она обмотала им старую повязку.

Пальцы дрожали.

— Теперь верите? — спросил я.

Она перестала завязывать узел.

Я понял, что сказал, ещё прежде, чем она подняла голову.

За её спиной Мармеладов вытирал лицо рукавом. Извозчик продолжал ругаться, но уже тише; вокруг расходились люди. Всё случившееся постепенно становилось обычным уличным происшествием.

— Во что? — спросила Соня.

— Что я не выдумал.

Она затянула узел.

— Вы его удержали. Спасибо.

Мне было мало.

Я хотел, чтобы она поняла, чего стоил этот день, как страшно было знать и не знать, сколько ещё осталось времени. Хотел, чтобы простила мне книгу, утренний разговор, всё сразу.

— Если бы мы не пришли…

Соня посмотрела на отца.

— Нам теперь его домой вести.

Я замолчал.

Она помогла мне подняться.

Мармеладов шёл между нами и время от времени обещал, что больше не станет.

Соня отвечала:

— Осторожно, здесь ступенька.

Или:

— Держитесь крепче.

Она не спорила с обещаниями и не соглашалась. Я чувствовал в этой привычке столько усталости, что перестал сердиться на его тяжесть.

Возле дома он попросил остановиться.

— Ты сперва войди, — сказал он дочери.

Соня покачала головой.

— Вместе.

— Катерина Ивановна…

— Вместе, папа.

Он опустил лицо.

Я перехватил его руку у себя на плече. Мы поднялись.

За дверью кашляли. Потом детский голос что-то спросил, и женщина ответила так резко, что ребёнок сразу замолчал.

Соня постучала.

Пока нам открывали, я подумал, что в книге на этом месте вокруг Мармеладова должны были хлопотать люди, торопиться за лекарем, освобождать ему место. Здесь же никто ещё не знал, что его следовало считать спасённым.

Дверь распахнулась.

Катерина Ивановна посмотрела на мужа, на Соню, на меня.

— Привели, — сказала она.

Мармеладов сполз с моего плеча на стул.

Из-за ширмы выглянула девочка.

— Соня, хлеб принесла?

Соня стояла посреди комнаты с пустыми руками.

Я полез в карман. Там были телефон, бумажник с бесполезными картами и книга, в которой я нашёл время чужой смерти.

Хлеба не было.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым