Crime and Punishment number two 7 глава

Глава седьмая

— Я сейчас принесу, — сказал я.

Девочка посмотрела на меня. Соня — тоже.

Только выйдя на лестницу, я понял, что опять пообещал раньше, чем подумал.

В кармане лежали три фунта. Я достал монеты, подержал на ладони и убрал. Здесь они могли оказаться диковинкой, подделкой, поводом для нового допроса — чем угодно, кроме хлеба.

Можно было вернуться и объяснить.

Я сбежал вниз.

Разумихин сидел над тетрадью, которую утром оставил мне.

Увидев меня, он перевернул страницу.

— Ну?

— Дайте взаймы.

Он поднял голову.

— Сколько?

Я не знал.

Это было хуже всего. Я собирался кормить семью, даже не представляя, сколько стоит хлеб.

— Немного. До расчёта.

— За перевод?

— Да.

Он постучал по тетради.

— Тут ни строчки вашей.

— Я сделаю.

— Когда?

— Ночью.

Он полез в карман, вынул несколько монет и положил на стол. Прежде чем я успел взять, накрыл их ладонью.

— Послушайте. Я тоже не из сундука достаю.

— Знаю.

— Не знаете. Завтра к полудню нужно отдать. Не будет работы — не будет денег. Ни вам, ни мне.

Я кивнул.

Он убрал руку.

На улице я остановился у первой лавки. Хлеб пах так, что захотелось отломить кусок прямо там, отвернувшись к стене. Я донёс его целым и почему-то счёл это своей заслугой.

Дверь открыла Соня.

Она взяла хлеб, сказала «спасибо» и сразу повернулась к столу. Я остался у порога, ожидая, что меня позовут.

Катерина Ивановна распоряжалась, как резать. Младший ребёнок тянулся через стол; девочка отвела его руку. Мармеладов сидел на стуле, опустив подбородок на грудь.

Он уже спал.

Я смотрел на него и чувствовал такую злость, что пришлось отвернуться. Мы искали его, Соня едва держалась на ногах, у меня снова открылась рана, а он спал.

— Завтра зайду, — сказал я.

Соня кивнула.

Никто не спросил, ел ли я сам.

Я запомнил это. Даже теперь стыдно, как точно запомнил.

Тетрадь оказалась переводом небольшого английского сочинения о домашнем хозяйстве.

Я прочёл первую страницу и чуть не рассмеялся. Автор советовал предусмотрительному человеку откладывать часть дохода на непредвиденные обстоятельства.

У меня непредвиденным обстоятельством сделалась вся жизнь.

Перо царапало бумагу. Я держал его неловко: в школе нас учили писать чем угодно, только не таким инструментом. Чернила собирались на кончике тяжёлой каплей, и я всякий раз ждал, что она упадёт.

Русские слова я понимал. Это уже почти перестало удивлять. А вот чужой почерк приходилось разбирать, и чудо здесь почему-то не помогало.

Через час вошёл Разумихин.

Прочёл исправленный лист.

— Здесь верно. А здесь вы зачем пропустили?

— Повтор.

— Не повтор. Условие.

Я взял английский текст.

Он был прав.

— Исправлю.

— И это посмотрите.

Мне захотелось сказать, что я устал, потерял кровь, вообще нахожусь в невозможном положении. Всё было правдой. Ничего из этого не делало перевод лучше.

Разумихин поставил возле меня тарелку.

На ней лежали две картофелины.

— Ешьте, пока тёплые.

Я смотрел на тарелку слишком долго.

— Что ещё?

— Ничего.

Он вышел.

Я съел одну картофелину сразу, вторую оставил рядом с тетрадью. Пока она лежала там, казалось, что я ещё не совсем беден.

К полудню работа была готова.

Разумихин перечитал последние страницы, забрал тетрадь и ушёл. Я лёг, не раздеваясь. Во сне миссис Грей стояла возле кровати и спрашивала, почему за меня опять платят посторонние люди.

Разбудил меня стук монет.

— Получайте, — сказал Разумихин.

Я сел.

Он отделил часть денег.

— Это вчерашнее. А за комнату хозяйке сами отдайте.

Оставалось немного.

Я пересчитал дважды.

— Будет ещё работа?

— Если эту примут без ругани.

Он заметил моё лицо.

— Дам знать. Вы хоть поспите теперь.

Но я уже спрятал деньги.

На этот раз я принёс хлеб и несколько мелких монет, оставшихся после платы за комнату.

Катерина Ивановна лежала за ширмой. Мармеладова дома не было. Соня сидела над детским платьем; старшая девочка стояла рядом и придерживала ткань.

Я положил всё на стол.

— Это вам.

Соня посмотрела на деньги.

— Вы заработали?

Я кивнул. Мне было приятно, что она спросила.

— Перевод.

— А за жильё заплатили?

— Да.

Она взяла монеты.

И тут я сказал:

— Только отцу не давайте.

Соня перестала считать.

— Что?

— Деньги. Ему лучше не давать. Сами покупайте, что нужно.

Девочка посмотрела сначала на меня, потом на Соню.

— Поленька, отнеси платье туда, — тихо сказала Соня.

Девочка ушла за ширму.

— Я не собиралась ему отдавать.

— Хорошо. Я просто…

— Зачем же при ней?

Я оглянулся. За ширмой шептались.

— Она разве не знает?

Соня положила деньги на стол.

— Знает.

Мне следовало извиниться. Но я весь вечер хотел есть, ночью работал, утром пересчитывал каждую монету. Теперь мне казалось несправедливым, что из всего этого она заметила только одну неудачную фразу.

— Я ведь для вас стараюсь.

— Вижу.

— Тогда почему вы так говорите?

Она подвинула ко мне монеты.

Это было сделано без злости, и потому я рассердился сильнее.

— Значит, не возьмёте?

Соня посмотрела на хлеб. Потом за ширму.

Я вдруг понял, что поставил её в положение, из которого нельзя выйти, не унизившись. Вернуть деньги — оставить детей без необходимого. Взять — согласиться со мной.

Она тоже это поняла.

— Возьму, — сказала она.

Я не почувствовал победы.

Она собрала монеты, убрала в карман и вновь взяла иглу. Теперь я мог уйти с уверенностью, что помог. Почему-то именно этого мне больше не хотелось.

— Соня…

— Что?

— Я зря сказал.

Она провела нить сквозь ткань.

— Да.

Я остался чинить расшатанную ножку стола.

Работа нашлась случайно: стол качнулся, когда Соня отложила ножницы. Я нагнулся, увидел вылезший деревянный клин и попросил что-нибудь тяжёлое.

Она дала утюг.

Держать клин больной рукой было неудобно. Соня присела рядом, придержала его пальцами.

— Только не ударьте.

— Постараюсь.

— Вы сначала примеритесь.

Я примерился.

Она убрала руку, и я ударил. Клин вошёл косо.

Мы посмотрели друг на друга.

— Я предупреждала, — сказала она.

В голосе мелькнуло что-то живое, почти весёлое.

Я осторожно поправил клин.

На этот раз стол перестал качаться.

Соня надавила ладонью на край, проверяя. Потом кивнула.

Это короткое движение почему-то обрадовало меня больше, чем благодарность за деньги.

В дверь постучали.

Мармеладов вошёл не один.

За ним стоял человек в потёртом сюртуке. Я не знал его, но он сразу посмотрел на мою повязку.

— Вот и нашёлся, — сказал он.

У меня похолодело в животе.

— Вы ко мне?

— Порфирий Петрович просит завтра зайти. Утром.

Он протянул сложенный листок.

Я взял его.

Мармеладов суетливо объяснил, что встретил господина у ворот, что тот справлялся, не бывает ли здесь англичанин, и что он, конечно, проводил.

Я едва слушал.

— По какому делу?

Посыльный пожал плечами.

— Не докладывают.

Он уже повернулся к двери, когда добавил:

— А книжку вашу просят принести непременно. На словах велено передать, чтобы не забыли.

Я почувствовал под пальто твёрдый угол переплёта.

Соня смотрела на меня.

Я вышел раньше, чем она успела спросить.

На лестнице развернул записку. Несколько вежливых строк: явиться для уточнения обстоятельств, время, подпись. О книге — ни слова.

Я прочёл ещё раз.

Потом достал телефон.

Экран зажёгся не сразу. Осталось семь процентов.

Мама всё ещё улыбалась с фотографии. Я нажал на её имя, хотя заранее знал, что произойдёт. Телефон немного подумал и сообщил, что соединение невозможно.

Я повторил.

Сверху хлопнула дверь.

Я спрятал телефон, будто меня застали за чем-то непристойным.

До утра Порфирий хотел получить книгу. Единственную вещь, которую я принёс из библиотеки вместе с собой и которая, возможно, ещё могла привести меня обратно.

Я представил, как он положит её в ящик стола. Повернёт ключ. Скажет, что вернёт после выяснения.

На улице я остановился у ворот.

Дом Разумихина был налево.

Я пошёл направо — к старухиному дому, к лестнице, к чулану с треснувшей кадкой.

Впервые с тех пор, как спас её, я надеялся, что Алёна Ивановна меня не увидит.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым