В гостях у Евгения Онегина, роман про попаданца

===================
В ГОСТЯХ У ЕВГЕНИЯ
роман про попаданца
===================

1.
— Так куда тебе, юноша? — спросил Великий Маг.
— Туда!...— отвечал я.
Так я очутился в карете Евгения Онегина.

2.
Карета мчалась по просёлочной дороге, поднимая тучи пыли.
— Это почтовая? — спросил я, чтобы как-то завязать разговор.
Онегин поднял глаза и подозрительно уставился на меня.
— Кто ты, мать твою??? — спросил он. Брови его всё выше лезли вверх.
— Попаданец. — отвечал я.
Не говоря ни слова, Онегин открыл дверцу летящей как птица кареты, сгрёб меня за шкирку и вышвырнул вон.

3.
Сидя на обочине, я вспоминал последний разговор с русичкой.
— Тебе светит двойка за четверть, Колпаков.
— И что?... — сказал я.
— Ничего. У тебя один шанс — побывать у Лариных, высмотреть, что там как. Потом расскажешь классу, как всё это виделось твоими глазами современного человека.
— Хм. — сказал я.
— Постарайся присутствовать на свидании в саду. Это будет всем интересно.
— Хм. — сказал я.
— Ну, иди. — сказала русичка. - С Богом!..
Я направился к двери.
У самой двери меня остановил её голос.
— Муж просил узнать, что они там пили. На пиру у Лариных.
— Хм. — сказал я.
— А для дочери мне нужно выкройку Таниного платья. Хочет себе на выпускной такое же. Срисуй, если не трудно. Я знаю, ты хорошо рисуешь.
— Хм. — сказал я и вышел за дверь.

4.
Возле усадьбы Лариных толпилась куча народу. Я узнал некоторых знакомых из соседней, 87-й школы, в основном двоечников типа меня. Толпа шумела и пыталась проникнуть в ворота. Кучер Епифан разгонял толпу кнутом. Толпа не очень-то поддавалась.
— Жаль, покрышек нет. — услышал я разговор. — Обложить усадьбу покрышками, поджечь, будет самое то.
— Дурак ты, что ли? — отвечал ему более разумный голос.
В этот момент кто-то потянул меня за рукав. Темноволосая девочка с серыми глазами стояла за моей спиной. Не знаю, почему все фанатеют по блондинкам. Мне больше нравятся вот такие девочки, темноволосые, с серьёзными серыми глазами.
— Ты Колпаков, да? — спросила она.

5.
— Да. — сказал я. — А ты кто?...
— Таня. — сказала девочка. — Таня Ларина.

6.
На помощь Епифану вышел какой-то мужик в белом плаще с кровавым подбоем и здоровенный крестьянин с крошечной псиной на руках. Мужик с подбоем верещал какую-то тарабарщину, псина лаяла, Епифан махал кнутом, но ни подбой, ни псина, ни кнут не действовали на разбушевавшихся подростков.
Вдруг вдали в поле показался эскадрон гусар летучих. Впереди, махая шашками, летели два всадника — один в папахе и чёрной бурке, а второй кричал благим матом такие слова, которые я решусь повторить только в мужской компании. Толпа принялась разбегаться по кустам.
— Ржевский. — сказала Таня. — Теперь я спокойна за отчий дом. Этот кого хочешь разгонит.
Она схватила меня за руку.
— Бежим! — сказала она. — Нам нужно спасти Ленского.
— Ленского? — сказал я. — А что с ним?...— и, опомнившись, добавил, — Ой , а какая сейчас глава?...

7.
Ленский жил не так уж близко и пока мы бежали с Таней за руку, я успел в неё окончательно влюбиться. Бегала она круто, даже лучше, чем я. Запыхавшись, я остановился.
— Таня! — сказал я. — Знаешь, я тебя...
Таня выпрямила голову и отрицательно помотала ею из стороны в сторону.
— Ну зачем это, Колпаков?... — укоризненно сказала она. — Разве тебе уже восемнадцать?...
Лицо моё вытянулось. Она заметила моё горе.
— Ой да успеем мы ещё, торопыга... вся жизнь впереди. — сказала она и крепче сжала мою руку. — В любом случае, сейчас не до этого.
И мы побежали дальше, прыгая через овраги и кусты.

8.
Ленский уже был не один — его обрабатывали Чацкий и Грибоедов. Оба понимали, что отговаривать Ленского, конечно, бесполезно. Поэтому они выдумывали планы, один другого причудливее.
— Ты веди дуэль, — говорил Грибоедов, — а я с пистолем засяду в кустах у дороги. Как только Онегин выстрелит, я пошлю свою пулю наперерез и сшибу его пулю посередине её полёта к сердцу Владимира.
— Не пойдёт, Саша... — отвечал Чацкий. — Все услышат, что выстрела было два.
— Ну тогда... — говорил Грибоедов и излагал новую идею. Но Чацкий её тоже отвергал, потому что и в ней отыскивался какой-нибудь недостаток.
Между тем Ленский, заламывая руки, сидел за столом. Он был в поэтическом угаре. На Чацкого с Грибоедовым он не обращал никакого внимания, а знай себе строчил стихи.
— Любовь нечаянно нагрянет... — бубнил он себе под нос, — Когда её совсем не ждёшь...
Красив он был просто невероятно. И Онегин-то был красив, как чёрт, а уж Ленский сразу побивал и Абдулова, и Алена Делона, и Бреда Питта, и вообще кого хочешь. И прикид у него был отпадный. Я на свою одежду не жалуюсь, но эта белоснежная рубашка с огромным шейным бантом, эти штанишки до коленцев... в общем, это вообще было что-то неотразимое. Я не понимал, как Таня могла обратить на меня какое-то внимание, когда вокруг гуляли такие хлопцы , как этот Ленский с Онегиным.

9.
— Стойте! — сказала Таня. — Стойте!
Чацкий с Грибоедовым замерли.
— План должен быть вот какой. Он не на удали должен быть построен, а на людской психологии.
— И причём здесь психология?.. — спросил Чацкий. Он, кажется, не очень верил в Танины способности. Но Грибоедов, несомненно, верил. Он внимательно смотрел на Таню.
— Какой главный грех Онегина?...— спросила Таня.
Чацкий с Грибоедовым переглянулись.
— Главный грех Онегина — продолжала Таня, — состоит в том, что он очень боится, что его примут за бабу.
— Девочка, его главный грех в том, что уж не пародия ли он... — затянул Чацкий. Но Грибоедов цикнул на него и Чацкий замолчал.
— Продолжайте, пожалуйста, Татьяна Дмитриевна... — попросил Грибоедов.

10.
— Нужно убрать Зарецкого. — сказала Таня. Мы по-прежнему держались за руки и я чувствовал, что её ладошка нагрелась, как печка. — Нужно убрать Зарецкого. Онегин только из-за него застрелит Ленского. Если не застрелит, Зарецкий всем раззвонит, и Онегина примут за бабу. Онегин только этого боится.
Грибоедов наклонился и с величайшим почтением поцеловал свободную — левую — Танину руку.
— Просто связать Зарецкого и на день оставить полежать в свинарнике... — тихо закончила Таня. — И Ленский останется жив...

11.
Чацкий с Грибоедовым убежали гасить Зарецкого, а мы с Таней остались стоять в комнате, в которой Ленский за столом продолжал заламывать руки. Музы, чувствуется, налетели на него целой тучей. Он уже начинал выдавать что-то гениальное.
— Я к вам пишу... — декламировал он. — Чего же боле?...
Но что мне было до всех его муз?.. Я стоял рядом, держа за руку самую красивую и умную девочку на свете.
— Таня! — снова сказал я. — Знаешь, я тебя...
Таня выпрямила голову и снова отрицательно помотала ею из стороны в сторону.
— Ну зачем это, Колпаков?... — снова укоризненно сказала она. — Разве тебе уже восемнадцать?...
— И к тому же, — озабоченно прибавила она, — нам ещё нужно спасти Онегина.
— А его-то от чего?..— спросил я.
— От запоя! — сказала Таня.

* * *
(конец)