Глава X

Туся вышагивает туда-обратно по посетительской части архива. Вера Георгиевна учит девушку женским премудростям, присущим светским дамам:
— Свободнее, свободнее, держи осанку! Не сутуль плечи...
Туся присаживается на канапе, обдуваясь ладошками:
— Фу-х... Взопреешь с вашими манерами...
Граер подаёт Тусе в руки бумажную папку:
— Эпоха веера видно закончилась, а посему используйте подручные вещицы... Возьмите папку хоть, не машите руками... А манеры не мои, а светским обществом принятые, милочка...
— А руками помахать, что – с кресла сдует? — ухмыльнулась девушка.
— Отмашки пустыми руками могут принять за крайнюю степень возбуждения, предвестницу истерики... И обязательно обратят к вам непристойное любопытство! Любой ридикюль и прочие предметы в руках женщины низводят лишний интерес и усыпляют внимание окружающих...
— Вот ведь тонкости эки? Спину держи, руками не маши, ридикюль с собой таскай, нашто неведомо – как же раньше-то я жила без всего оного?
— Вы просто прелесть, милочка! — умилила наставница.

***
По гостиной дома Сухаревых туда-обратно вышагивает Алёна. Туся делится с ней навыками, полученными от Веры Георгиевны. Анна наблюдает.
— Стоишь – руки держи пред собою ладошка в ладошку... Теперь иди... Ножку подавай вперёд, бочок не выворачивай...
— Пройди-ка, словно лебёдушка скользит по воде, ножку как Туся придерживай, а то подола-те болтаются как попона на старой кобыле? — подтрунивает Анна, лузгая семечки.
— Подними руки над головой, сомкни в кулачок... Вращай станом в одну и другую сторону...
— Нет бы подбочениться удобнее? — не унимается Анна.
— Встань прямо, расслабься, руки в стороны и пусти волну, — показывает Туся на своём примере, — Оныя упражнения развивают грацию движений...
— Как же хлопотно оно..., — устало сетует Алёна, но занятие продолжает.
— Может, и ты попробуешь пройти по гостиной вперёд-назад..., — предлагает Туся Анне.
— Да што ты, милая, с моими-то телесами да уклюжестью телячьей? Ступлю так, да коли развернусь в обрат... грациозно... даже Мишке будет не собрать, што гузном разворочу..., — смеётся Анна, а за нею все.

***
В апартаменты Коптева входит Чадаев.
— Здравствуйте, милейший! — встречает хозяин, — Проходите, присаживайтесь... Кофею – откушаете?
— С шоколадом?
— Не иначе! Варя, подай как обычно!
— Сию минуту, Олег Владимирович, — удаляясь, зацокала каблучками Варя, стоявшая до того позади.
— Что же на сей раз привело вас, Аким Кузьмич? — раскурил трубку Коптев, — Что-то новенькое вскрылось? Или нудисты поддались смущению?
— У нудистов ноне не сезон, — присел Чадаев в знакомое кресло, — А по делу кое-что заковыристое да малообъяснимое имеется... Расписал по пунктам...
Комиссар достал из грудного кармана и продал собеседнику пару свёрнутых листков. Варя внесла поднос с угощениями, оставила на столике и молча ушла.
— Распоряжайтесь, Аким Кузьмич…, — предложил хозяин, не отрываясь от чтения бумаг, — Заодно опробуем, помните ли мои научения?..
Пока Чадаев разливал по чашкам кофе, добавлял коньяк, Коптев закончил с просмотром бумаг, хлебнул небольшой глоток из своей чашечки и похвалил:
— О, замечательно! Хваток вы к новизне. Как я и полагал, многое моею головою сложенное подтверждается?!
— Хваток... А понимаю иной раз, что хватаюсь, чтобы не упасть только... Про Сухарева ясно или обсказать?
— Своевременный штрих к общей, так сказать, картине...
— По существу дела покуда не ко времени спрашивать?
— На сей момент – нет... Некоторые поручения приносят уже пользу, но скорых результатов не ждите...
— Ждать не придётся, Олег Владимирович... Я убываю на неопределённое время, а нужна будет помощь – Сухарев выказал личную инициативу...
— Что ж... Направьте его ко мне, будьте так добры... Лишняя пара ног сыщику не помешает...

***
Алёна копошилась в госпитальной палате, пребывала при делах, помогая раненым и ухаживая за лежачими. Анна расселлась в окружении солдат, выразитально читает вслух по книжке комедию Грибоедова «Горе от ума»:
— София: Я гнева вашего никак не растолкую... Он в доме здесь живет, великая напасть! Шёл в комнату, попал в другую... Фамусов: Попал или хотел попасть? Да вместе вы зачем? Нельзя, чтобы случайно...
Выходя в коридор, Алёна, пребывающая в своих раздумьях, вдруг сталкивается с кем-то в дверях.
— Здравствуйте, милейшая Елена Яковлевна! — придерживает её ни кто иной, как бывший ротмистр Егор Насонов.
— Егор Иваныч? — зарумянилась девушка, — Вот не гадала, не чаяла встретить вас здесь?
— За вами я нонче пожаловал! — нежно взял её за руки Егор. Сзади и спереди остановились люди.
— Как за мной? — в смущении отстраняется девушка, — Случилось что-то мною незнаемое, Егор Иваныч?
— Случилось! Сердце моё определённо похищено, похищено вами – вот что случилось!
Алёна опустила взгляд и в сторону отвела голову:
— Да что вы молвите-то, не понимаю?
— Все мои мысли о вас! Днюю – думы о вас, спать ложусь – вы снитесь! И нету более сил скрывать оное!
— И я, и... люди кругом... не знаю, что ответить вам?
Девушка отняла руки, но Егор не отступает:
— Молчите! Лишь слушайте: храбрости мне не занимать, надо – роту, баттальон, полк в атаку поведу! Но вам открыться в чувствах своих – вся смелость вникуда уходит... Пожалуй, что неприступный бастион смущения мне ходу не даёт...
— Штурмуйте... Штурмуйте, ваше благородие! — призвал некий зевака из собравшихся. Егор среагировал на своевременую поддержку незнакомца, как на приказ командира:
— Завтра же – утренний до Москвы! Отправление в половине десятого... Буду неотступно ждать вас на платформе... Что не думали бы обо мне, я не легкомыслен – я влюбился как безусый юнец! Я люблю вас, милая Елена Яковлевна!
— Омуть разум застилает... Слышу ли, наваждение ли? — пробормотала девушка, не поднимая глаз. Ответа не последовало. Долю минуты пребывая в смятении, девушка осмелилась приподнять глаза, но вместо Насонова увидела доктора.
— Вы можете считать меня заговорщиком, дорогая Елена Яковлевна, повеса в молодом человеке не прослеживается! — с какою-то добродушной хитрецой сообщил ей доктор.
— Ох! Я бы не устояла!.. — вслед удалявшемуся офицеру охнула сестра милосердия – полногрудая особа лет тридцати.
— Да ты у нас не бастион неприступный! — поддел её зевака. От таких слов окружающие рассмеялись. Алёна раскраснелась, в крайнем смущении вернулась в палату и села, пребывая в наваждении. Анна продолжает начитывать:
— Ну вот у праздника! ну вот вам и потеха! Однако нет, теперь уж не до смеха; В глазах темно, и замерла душа; Грех не беда, молва не хороша...

***
Свет лампы в гостиной дома Сухаревых приглушён полупрозрачным чехлом абажура, возле окна сидит Евдокия. Платком промакиет заплаканные глаза. Входит Михей, раздевается, мать в надежде спрашивает сына:
— Не томи, Мишенька, узнал ли чего?
— Походил где мог, где Чадаев советовал, а результат не плош, не хорош... Прохладно в доме, подтопить бы надо...
— Чай, объясни по уму моему... А то загадками баешь? — всхлипывает мать. Михей подбрасывает дрова в голландку:
— Плоше то, что нигде не объявилась до сих пор. А хорошим будет известие – ни в лёдниках мертвецких, ни в земских лечебницах до сего часа ея не находили...
— Третий дён на исход, Лёнушки моей нет и нет...
— Понимаю твоё беспокойство, маменька. И Чадаев молвит, што ожидание бед зачастую хужее, чем сами беды...
— Чай, как жа по иному-те? Вся как на иглах восседаю, — скулит мать.
— Услужила, так услужила нам, сестрёнка, — бормочет Михей, открывается дверь, влетает радостная Туся:
— Матушка Евдокия Филипповна, разрешилось с нашею Лёнкой-то! Ой, Михей уже дома?
Туся вручила Евдокии распечатанное письмо, после чего вернулась к двери скинуть верхнюю одежду.
— Сегодня за обедню пришёл к нам в архив поштмейстер, и впомиму служебной корреспонденции вручает письмецо на моё имя! Ай ба, гли-кась што, а я посланий не ждала, не ведала? — затараторила в запале Туся, но осеклась и продолжила спокойно, — Вскрыла, а письмецо-те оное от Лёны нашей, и не мне вовсе, а всем нам, матушка...
Евдокия протянула конверт:
— Тусенька, али Михей, чай, прочтите же скорей...
— Читай, Мишка, покуда изготовлюсь..., — Туся передала письмо Михею, тот развернул и начал читать его вслух:
— Дорогие, любимые мои маменька, Михейка, Нюрушка и Тусенька! Во строках послания уведомляю вас, что жива и пребываю в хорошем здравии, хотя, судя по скоротым поступкам, несомненно помешалась разумом... Я влюбилась беспамятно и, доверившись словам своего избранника, надеюсь, любовь моя взаимна! Сим утром мы покидаем Нижний Новгород, не скрою, в неизвестном для меня направлении...
Туся достала из буфета склянку с каплями и лафитник, приготовилась поднести Евдокии. Михей продолжал:
— Помолитесь за меня словами добрыми, родные мои, а я буду молить Богородицу, чтобы выпросить вам всем здоровья и многие лета... Заочно прошу у маменьки родительского благословения, и кланяться всем, кто не скажет мне вслед дурного слова! Целую и остаюсь горячо любящей Лёной-Алёнушкой... Простите, ради всего святого, и не поминайте всуе!
Вопреки опасениям Тоси, Евдокия была спокойна:
— Сбываются Свишкины навещания... Страшилась о том помыслить, а Господом предопределено... Свишка лишь провидец воли его, страданиями душевными чужую жизнь на свой лад не направишь...
— А я уже-сь капли успокоительные припасла..., — отложила склянку Туся, — Да вижу... одним платочком обойдётся?

***
Во дворе дома Скородумовых собралось полтора десятка разномастных человек: какие-то рабочие видимо с жёнами и детьми, вроде бы бездомные на вид, многие поодиночке. С баулами и ручной дорожной кладью.
В гостиной во главе стола сидит Иван Матвеевич, по правую руку Мария и Фёдор, слева худощавая на вид, немая на ответ, оттого словно пришибленная прачка Прасковья.
— Жить тебе кроме как оныя дома негде, правильно понимаю? — спрашивает у неё хозяин. Прасковья утвердительно кивает и моргает глазами.
— Останешься проживать в своей каморе... Скажу за тебя своё хозяйское слово! — высказал Иван, Прасковья благодарственно приклонилась, припала к его коленям, закивала и заморгала. Иван переключился на Фёдора:
— Наказ тебе, Фёдор, такой: прикупишь замок, Антип поставит на камору и отдаст ключи нёмушке!
В гостиную вошли детективы Нодиш с Гжетским.
— Теребилова отыскали? — без прелюдий спросил Иван.
— Сыскали, доставили в Нижеград, придержали в потайных апартаментах..., — за обоих ответил Нодиш.
— Хвалю, поспели ко времени! — удовлетворился Скородумов, — Скидайте верьхние одежды да садитесь, где удобства телесами чуете... Подробности позже...
— Ещё ждём кого, не внимаю? — шепнула мужу Мария.
— Ждём визита нежданных гостей, какую-то называемую революционную группу подселения! — присаживаясь, ответил ей Гжетский.
— После которой разиня рот не походишь..., — дополнил Нодиш, — На Осыпной похожий и такой же купеческий дом до Рождества уплотнили, а недобрые слухи о повальном воровстве подселённым народишком уже передаются...
— Иван Матвеичу от исполкома предупреждение вышло: дом наш велик для единоличного пользования, оказывается, и обитателей в нём непростительно мало. Поэтому произведут уплотнение жилых аршин..., — шепнул Марии муж.
— Ай ба, чай, пограбят же всё?
— Фёдор, потом судачить будете! — осёк шептания хозяин, — Антипу пояснил притязания на комнату?
— Антип безграмотный, а не  безумен, и от сумы зарёкся...
— Так тому быть! — утвердил Иван, после чего обратился ко всем: — Спросить хочу всех присутствующих: обижал ли вас хоть кто из Скородумовых?
Все отнекались, Прасковья пустила слезу.
— Чай, что вы, что вы, Иван Матвеич, экие же обиды? — оправдалась Мария, — И на Тусю не грешите, не от обид ушла, а нову работу выхлопотала, к жениху переехала...
— Девка бойкая, не пропадёт! — сухо отреагировал хозяин, — Итак, по делу: дома и излишние покои купцов и прочия отторгаются в пользу градской управы...
Мария с Прасковьей одновременно всхлипнули.
— Но! — продолжил Иван, — Прежним владельцам домовладения и бывшей прислуге оставят до восемнадцати аршин на душу... При наличии вас отвоюем несколько жилых помещений, гостиную и отцов кабинет!
— Нам что, сюда переезжать? — снова шепнула Мария.
— Покои останутся за Иваном Матвеичем, — ответил уже Нодиш, — По комнате останется Прасковье и Антипу... Присутствуй Таисия, досталось бы и ей...
— А мы создаём для комиссии полноту присутствия..., — дополнил Гжетский, — Иначе долю Иван Матвеича ужимут до нёмушкиной каморки...
— Всё одно ужимут, коли спорить не будем! Не наднесь срок, так наперёд оприходуют! — отрезал хозяин, — За всеми будет закреплена площадь, мне превыше прочих будет найм за прислугой, нежели незнаемыми людьми!
Открывается дверь, входит Антип и докладывает:
— Иван Матвеич, народец тамась соборует... С узелками как на святое шествие, баулами да малыми детьми... А посейчас и с городской управы прибыть изволили...
— Зови управу, а народец бездомный хай ждёт свершения беззакония!
В гостиную ввалилось с дюжину человек, из них явно выделялся довольно бойкий активист в замызганной тужуре, пара вооружённых рабочих и двое солдат в шинелях без опознавательных знаков. Остальные мужики да бабы.
— Скородумов Иван Матвеевич кто есть из присутствующих? — начал активист.
— Оный находится пред вашими глазами! — безразлично мотнул головой Скородумов. Доверившись словам, активист перешёл сразу к делу, читая по бумаге:
— Согласованно «Декрету о земле», принятому на Втором всероссийском съезде советов 26 октября 1917 года, изучив предоставленный план дома и прилегающей земли, исполком Совета рабочих депутатов счёл возможным подселение до восемнадцати человек! Претенденты должны собраться к приходу представителей ревгубкома и присутствовать при заселении неимущих жилья людей...
Иван вальяжно откинулся на спинку стула, окинул всех хитроватым прищуром, под напряжённым ожиданием представителей губкома выдержал паузу и выговорился:
— Я в восторге, господа теперешние товарищи! Филькиной грамотой беззаконие прикрыли? Из покоев наших вы же босяцкий приют, и даже не доходный дом соизволите делать – понимаете ли это?

Далее http://proza.ru/2026/10/16/820