Crime and Punishment number two 8 глава

Глава восьмая

В чулане пахло мочёной древесиной.

Я узнал этот запах и обрадовался ему так, словно вернулся домой.

Кадка стояла в углу. Над ней торчал ржавый гвоздь. На стене виднелся след моей ладони — или мне хотелось, чтобы это был мой след.

Я вошёл, притворил дверь и подождал.

Ничего.

Открыл.

Лестница.

Я повторил всё ещё раз, медленнее, стараясь поставить ноги точно так, как в ту ночь. Отступил до кадки, повернулся, взялся за ручку.

За дверью кашлянули.

Я замер.

Шаги прошли мимо и стали удаляться вверх. Кто-то постучал, потом заговорил женский голос. Обыкновенный дом продолжал жить, пока я пытался заставить его выпустить меня из чужого столетия.

На третий раз я ударил по двери кулаком.

Больная рука отозвалась, хотя ударил я здоровой.

— Ну же, — сказал я.

И сразу стало стыдно: я разговаривал с досками.

Телефон показывал пять процентов.

Я включил фонарик и осмотрел стены. Провёл пальцами по щелям, отодвинул кадку. Под ней лежали обломок гребня и сухая мышь.

Я поспешно вернул кадку на место.

Должно было существовать какое-то условие. В книге, которую я читал в детстве, требовалось произнести слова. В другой — не оглядываться. Я помнил десятки таких правил и ни одного, которое могло бы сейчас пригодиться.

Тогда я достал роман.

Он раскрылся на последних страницах. Из-под задней крышки выскользнул сложенный листок.

Я едва успел поймать его.

Библиотечный бланк заказа. Моё имя, шифр книги, дата. В читальном зале я заложил его под обложку, чтобы не потерять.

На сгибе бумага протёрлась.

Я разгладил листок на крышке кадки, поднёс телефон ближе. При свете фонарика собственная фамилия показалась нелепой. Этот аккуратный печатный ряд был последним свидетельством того, что меня где-то ждали к определённому сроку.

Снизу хлопнула дверь.

Я быстро вложил листок обратно, закрывая книгу.

И услышал гул.

Негромкий, ровный. Так шумела вентиляция в библиотеке.

Я поднял голову.

Под дверью лежала белая полоска света.

Ручку я взял не сразу.

Сначала открыл книгу. Листок чуть сдвинулся — и гул пропал.

Снова расправил его под крышкой. Закрыл.

За дверью что-то тихо щёлкнуло.

Я стоял, прижимая роман к груди, и боялся даже обрадоваться.

Потом нажал на ручку.

В коридоре горели электрические лампы.

Я видел противоположную стену, знак выхода, угол тележки. Всё было так обыкновенно, что несколько секунд я не мог сделать шаг.

Потом шагнул.

Холодный воздух коснулся лица.

Я обернулся. За спиной оставались кадка, гвоздь и грязная стена. Дверь стояла открытой.

Можно было вернуться.

От этой возможности я почему-то отступил ещё дальше.

Охранник нашёл меня возле читального зала.

— Вы как сюда попали?

Я хотел ответить подробно. Рассказать про лестницу, топор, Соню. Вместо этого произнёс:

— Заснул.

Он посмотрел на пальто.

— Вижу.

Мой ноутбук и сумка нашлись у сотрудников. Их убрали со стола, когда обнаружили после закрытия.

— А вас искали, — сказал охранник.

— Плохо, — вырвалось у меня.

Он перестал улыбаться.

Через несколько минут я уже стоял на улице и думал, зачем сказал это человеку, который вернул мне вещи.

Телефон поймал сеть.

Сообщения пришли сразу, одно поверх другого. Генри спрашивал про доклад. Миссис Грей требовала позвонить. Мама прислала фотографию кота, который спал в раковине.

Было утро следующего дня.

Для них я отсутствовал одну ночь.

Я сел на низкую ограду и стал смеяться.

Люди обходили меня.

Маме я позвонил из маленького кафе, где разрешили зарядить телефон.

— Ты простыл? — спросила она.

— Нет.

— Голос странный.

— Не выспался.

Она рассказала, что у соседей опять течёт труба. Потом спросила, получил ли я её сообщение.

Я смотрел на свою руку.

— Получил.

— Ты точно в порядке?

Можно было сказать «нет». Я даже вдохнул, чтобы начать.

— Мам, мне надо бежать.

— Ты же только позвонил.

— Я вечером ещё наберу.

Она помолчала.

— Хорошо. Поешь чего-нибудь.

После разговора я долго держал телефон возле уха.

В кафе жарили яйца. За соседним столом мужчина жаловался, что ему принесли не тот кофе. Я слушал его с неприязнью, потом поймал себя на желании заказать такой же.

Рану осмотрели в пункте неотложной помощи.

Пришлось объяснять, чем я порезался. Я сказал: инструментом. Меня переспросили, каким. Ответил, что топором.

Женщина, снимавшая повязку, подняла глаза.

— Несчастный случай?

— Да.

— Когда?

— Вчера.

Я не знал, что ещё сказать.

Она обработала рану и дала указания, которые я старательно записал в телефон. Всё делалось спокойно: вопросы, чистые перчатки, упаковки, падающие в корзину. В Петербурге я уже начал привыкать к мысли, что боль нужно просто терпеть. Здесь от меня требовали описать её и назначали день следующего осмотра.

Когда я вышел, возвращаться совсем расхотелось.

Я мог поехать к матери. Признаться, что доклад не готов, что денег нет. Выслушать миссис Грей. Устроиться на любую работу.

Книга лежала в сумке.

Я не доставал её.

В банковском приложении оставался доступный кредитный лимит.

Я смотрел на цифру и постепенно успокаивался. Денег у меня не было, но приложение позволяло на некоторое время вести себя так, будто они есть.

Я открыл доставку продуктов.

Хлеб. Крупа. Консервы.

Удалил консервы. Снова добавил.

На секунду представил, как Соня рассматривает упаковки, а я объясняю, что внутри. Представил её лицо — и сразу захотел купить больше.

Это было знакомое чувство. Вчера оно закончилось словами: «Только отцу не давайте».

Я убрал из корзины половину.

Заказал самое простое, с доставкой к кафе. В аптеке купил перевязочный материал. Лекарства для Катерины Ивановны брать не решился: я знал её судьбу в романе, но от этого не становился врачом.

Когда курьер передал мне пакеты, я едва удержал оба одной рукой.

— Помочь? — спросил он.

— Нет, спасибо.

Он ушёл.

Я поставил покупки на землю.

Теперь у меня было достаточно еды, чтобы вернуться с важным видом. И совершенно не было уверенности, что дверь ещё откроется.

В библиотеку я вошёл с таким чувством, будто делаю что-то противозаконное.

Продукты пришлось оставить в шкафчике. Сумку осмотрели. Служитель спросил о повязке, и я ответил слишком резко.

Ничему я не научился.

Коридор нашёл не сразу. При дневном свете он оказался короче. Дверь, из которой я вышел утром, ничем не отличалась от соседней.

Я нажал на ручку.

За ней стояли тележка и коробки.

Я закрыл дверь.

Раскрыл роман, нашёл бланк, расправил его под задней крышкой. Бумага зацепилась за палец. В углу остался крошечный треугольник.

Я поднял его с пола и сунул в карман.

Снова взялся за ручку.

Из щели пахнуло жарой.

Я заглянул внутрь.

Кадка была на месте.

Пришлось ещё раз сходить за покупками.

На обратном пути мне показалось, что служитель наблюдает за мной. Я уже приготовил объяснение, но он отвернулся к другому посетителю.

У двери я поставил пакеты на пол.

Внутри шкафа было темно. Лондон оставался за моей спиной: шаги, негромкие голоса, скрип колёс тележки. Там я по-прежнему был бедным студентом, которому предстояло объясняться с хозяйкой и возвращать кредит.

Здесь меня ждал Порфирий.

Соня ни о чём не просила.

Я особенно ясно понял это именно теперь. Она не звала меня спасать её семью, не обещала любить за хлеб, не требовала возвращаться.

Я мог уйти.

Потом представил, как она скажет: «Вы опять порезали руку?» — и как я стану объяснять, что теперь повязка хорошая, чистая, что её не нужно отрывать от раны.

Я поднял пакеты.

В Петербурге ещё не совсем стемнело.

Или уже светало.

Я стоял у кадки, прислушиваясь. С лестницы доносился чей-то разговор, но слов было не разобрать.

Закрыл книгу, осторожно вынул бланк.

На сгибе появилась дырочка.

Я провёл по ней пальцем. Бумага осыпалась, как пересохший лист.

Мне захотелось немедленно проверить дверь ещё раз. Но для этого пришлось бы снова складывать бланк, прижимать обложкой, трогать.

Я убрал его.

На площадку вышел боком: пакеты цеплялись за косяк.

— Тяжело?

Я обернулся так резко, что банка внутри пакета ударилась о перила.

На ступеньках сидел Раскольников.

Он поднялся.

Посмотрел на покупки. На мою новую повязку. Потом — в темноту за открытой дверью.

— Я стучал к вам, — сказал он. — Хозяйка сказала, ушли.

— Как вы…

— Внизу увидел. Позвал, вы не услышали.

Он сделал шаг к чулану.

Я загородил дверь.

Раскольников остановился.

Мы посмотрели друг на друга.

— Значит, оттуда, — сказал он.

Я молчал.

Он наклонился, поднял второй пакет, который я поставил у стены.

— А обратно пускает?

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумоввым