Валера

Светлой памяти Валерия Васильевича Сологуба


Валера привык, что его зовут, когда кому-нибудь что-нибудь нужно.

Принести воды. Подшить воротничок. Найти ремень, который лежит под рукой у хозяина. После отбоя вымыть пол, уже вымытый перед отбоем.

Он служил четвёртый месяц, был неловок, краснел, когда над ним смеялись, и никак не мог запомнить, кому можно отвечать, а перед кем лучше молчать. Его собственное имя здесь постепенно превратилось в короткое, пренебрежительное «Валер».

Только в письмах он ещё был Валерой.

«Валера, ты там кушай», — писала мать.

Он улыбался над этим «кушай», торопливо оглядывался и убирал письмо.

Служили они на точке.

Лес, дорога, проволока, низкие здания. В мороз над котельной стоял дым, у казармы скрипел снег. По вечерам из столовой несли пустые бачки, и их позвякивание далеко разносилось в темноте.

Главное находилось под землёй.

В глубокой бетонной шахте стояла стратегическая ракета. На занятиях о ней говорили с особой строгостью. Показывали схемы, заставляли повторять инструкции, объясняли, почему здесь нельзя ошибаться.

Потом занятия заканчивались. Люди шли обедать, ругались из-за нарядов, считали дни до демобилизации.

К огромной силе под ногами постепенно привыкли.

Спирт начали сливать понемногу.

Сначала боялись. Потом привыкли и к этому.

Один работал, второй светил, третий стоял у двери. Уходя, всё протирали, ставили на место, доливали воду. Система продолжала работать, и это казалось лучшим доказательством того, что ничего страшного они не делают.

Первый раз выпили с опаской.

В следующий — уже со смехом.

Валера однажды увидел.

Его заметили раньше, чем он успел отойти.

— Потерял чего?

— Никак нет.

— Вот и иди.

Он ушёл.

Ночью его разбудили и спросили, не хочет ли он чего-нибудь кому-нибудь рассказать.

Валера сказал, что не хочет.

Ему объяснили, как правильно не хотеть.

Первая лампа загорелась перед обедом.

Дежурный вызвал техника.

Пока тот шёл, загорелась вторая.

Техник проверил показания, потом проверил ещё раз и попросил вызвать начальника. Он сказал это обыкновенным голосом, но дежурный почему-то сразу потянулся к прямой связи.

В командном пункте стало тесно.

Звонили аппараты. Требовали цифры, повторяли цифры. Кто-то спорил, что такого быть не может.

Температура росла, пока спорили.

Молодой майор стоял у журнала обслуживания.

На точке он появился недавно. Приехал из академии, привёз книги и неудобную привычку спрашивать, почему делают именно так.

Ему отвечали:

— До вас работало.

Теперь он перелистывал журнал и смотрел на подписи.

— Пробу возьмите.

Начальник объекта раздражённо повернулся:

— У нас времени нет.

— Поэтому сейчас.

Пробу принесли.

Майор выслушал результат и несколько секунд молчал.

Потом спросил, кто имел доступ.

В дверях стоял старослужащий. Ещё минуту назад он заглядывал в помещение с любопытством, теперь смотрел на майора неподвижно, прижав руки к бёдрам.

— Кто? — повторил майор.

Солдат сглотнул.

Впоследствии рассказывали, будто майор сразу всё понял и точно знал, что нужно делать.

Но он звонил, сверялся со схемой, задавал вопросы, на которые ему не могли уверенно ответить. Дважды возвращался к одному месту в документации. Один раз так резко захлопнул папку, что все обернулись.

Рабочая жидкость оказалась разбавлена почти до воды. Система, от которой зависел температурный режим, уже не справлялась. Требовалось добраться до неё, восстановить работу, заменить испорченную жидкость.

До нужного места ещё можно было дойти.

Но внизу уже было слишком горячо.

— Сверху не получится, — сказал техник.

— Знаю.

Майор ещё раз посмотрел на показания.

Потом снял фуражку и положил на край стола.

— Пойду вниз.

Солдат построили возле входа.

Валера стоял во второй шеренге. Его сняли с работы, ворот остался расстёгнутым, и холод забирался за рубаху. Он видел затылки впереди, пар от дыхания, мокрый след на виске майора.

— Я спускаюсь в шахту, — сказал тот. — Нужен помощник.

Никто не ответил.

Майор обвёл строй взглядом.

— Условия тяжёлые. Опасность есть. Обещать, что выйдем, не могу.

Валера перестал чувствовать холод за воротом.

— Доброволец нужен.

Тишина затянулась.

Кто-то в первой шеренге кашлянул и сразу смолк. Возле котельной хлопнула дверь. Валера услышал, как на крыше сдвинулся снег.

Майор стоял и ждал.

Валера посмотрел на него и вдруг понял: он тоже боится.

До этой минуты казалось, что офицеры знают что-то такое, чего не знают солдаты, и поэтому с ними ничего не случается. Но майор вытер ладонью лоб. Потом посмотрел на свою мокрую руку и опустил её.

Валера вышел из второй шеренги.

Сосед придержал его за рукав.

Он осторожно высвободился.

— Я пойду.

Майор спросил фамилию.

Потом — сколько служит.

— Четвёртый месяц.

Тот помолчал.

— Подумай.

Валера уже думал. О том, что будет страшно. О том, что хочется остаться здесь. О том, что сейчас майор снова повернётся к строю и будет ждать, а все опять станут смотреть ему куда-нибудь за плечо.

— Я пойду, товарищ майор.

Тех, кто не был нужен на постах, приказали вывезти.

К казарме подогнали ГАЗ-66.

В кузов полезли молча, тесно прижимаясь друг к другу. Сначала садились на скамейки, потом стояли между коленями сидящих. Последних втаскивали за руки. Кто-то уронил шапку, спрыгнул, поднял и уже не мог забраться обратно: пришлось раздвигаться всем кузовом.

Один из старослужащих не находил места для ног.

— Подвинься, — сказал он.

Ему не ответили.

Он повторил громче и вдруг сорвался:

— Да подвинься ты!

Люди потеснились.

Водитель оглянулся на набитый кузов. Офицер махнул рукой.

Машина тронулась.

Стоявшие у заднего борта вцепились друг в друга. На повороте кому-то стало больно, но он только коротко выругался.

ГАЗ-66 ушёл за деревья.

Мотор ещё долго было слышно.

Валера смотрел ему вслед, пока майор не позвал:

— Идём.

На точке остались дежурная смена, связисты, медик и несколько человек у входа в шахту.

Без остальных стало непривычно просторно.

Кто-то закрыл дверь казармы. В столовой остались накрытые столы.

Майор проверял снаряжение Валеры и всё время с ним разговаривал.

— Откуда ты?

Валера назвал город.

— До армии работал?

— На заводе. Учеником.

— А по имени?

Он поднял голову.

— Валерий.

— Я Михаил Андреевич.

Валера растерялся.

Майор подтянул застёжку.

— Внизу не поймёшь — переспроси. Станет плохо — сразу скажи. Не терпи молча.

— Так точно.

— Это особенно запомни.

У входа развернули пожарный рукав.

Державший его солдат оглянулся на майора.

— Давай.

Струя ударила Валеру в грудь. Он пошатнулся, хватая ртом воздух; вода хлынула за ворот, обожгла холодом живот, потекла по ногам. Намокшая гимнастёрка прилипла к телу. Когда струю подняли к плечам, он зажмурился и отвернул лицо, но вода всё равно забралась в рот, в нос, за уши.

— Повернись!

Он повернулся.

Под напором пришлось расставить ноги. Сапоги наполнились, стали чужими и тяжёлыми.

Рядом стоял майор. Вцепившись в перила, он подставлял струе спину. Мокрые волосы легли на лоб; когда воду отвели, он некоторое время не мог открыть глаза.

Валера дрожал так сильно, что зубы стучали.

Ему хотелось, чтобы скорее разрешили спускаться, — только бы укрыться от ветра.

Позднее он вспоминал это желание с ужасом.

Жар встретил их ещё на лестнице.

Сперва Валере показалось, что он открыл дверцу котельной. Только дверцы не было: горячий воздух окружал его со всех сторон, лез за мокрый ворот, грел лицо, забирался в рукава.

Он спустился ещё на несколько ступеней.

Холодная одежда быстро перестала холодить.

Валера прижался щекой к плечу, надеясь найти там хоть немного прохлады. Ткань была уже тёплой.

Ниже стало трудно дышать.

Он попробовал вдохнуть глубже и закашлялся. Воздух царапнул горло. Пришлось остановиться, вцепившись в лестницу; майор снизу поднял голову и ждал, пока кашель отпустит.

Валера кивнул ему.

Майор не двинулся.

— Можешь?

— Могу.

Сказанное слово ободрало рот.

Он сглотнул. Слюны почти не было.

Ракета возникла рядом огромной тусклой стеной.

Валера невольно прижался к лестнице.

До этого она существовала для него в объяснениях, на схемах, в строгих словах офицеров. Теперь оказалась настоящей, непомерно большой и такой близкой, что хотелось отвернуться.

Он посмотрел на руки майора.

Тот спускался.

Валера двинулся следом.

В лесу машина остановилась там, где дорогу пересекала старая просека.

Людям велели выйти и держаться возле кузова.

Никто не спрашивал, сколько ждать.

Солдаты стояли между деревьями. Ветки были неподвижны. Один попытался закурить, но спичка сломалась; он достал другую, поглядел на неё и убрал коробок.

Точка отсюда не просматривалась.

Это оказалось страшнее всего.

Пока видели здания, можно было замечать движение, ждать, что кто-нибудь выйдет, махнёт рукой. Теперь перед ними стоял лес, и всё, что происходило за ним, приходилось представлять.

— Далеко отъехали? — спросил кто-то.

Ему ответили:

— Не знаю.

Тот, кто стоял у двери, пока сливали спирт, сел на пенёк. Снял шапку, сразу надел обратно.

Рядом разговаривали шёпотом.

Он прислушался.

— …иже еси…

— Чего?

— Ничего.

Солдат отвернулся.

Он помнил бабушкин голос, но не мог вспомнить слова после первых. Бабушка шептала их перед сном, когда он был маленький. Позже он смеялся над ней и объяснял, что Бога нет.

Теперь стоял в лесу и мучительно искал продолжение.

Не нашёл.

Сказал про себя:

«Пусть выйдут».

Посмотрел на людей возле машины, испугавшись, что произнёс вслух.

Никто на него не смотрел.

На рабочей площадке жар уже нельзя было отделить от собственного тела.

Он давил на лицо, проникал под одежду. Валера чувствовал каждую складку гимнастёрки: на сгибах локтей, под мышками, возле пояса ткань тёрла так, словно её пропитали чем-то едким.

Майор показал, куда встать.

Валера обхватил тяжёлый рукав, упёрся ногами.

Через минуту захотелось пить.

Вода вытеснила всё остальное. Он вспомнил кран возле умывальника, сколотый край эмалированной кружки, струю, которую утром долго пропускал, прежде чем умыться. Тогда вода показалась ему слишком холодной.

Теперь он не мог перестать о ней думать.

Язык распух и стал шершавым, как рашпиль. Стоило провести им по нёбу, и казалось, что во рту сдирается кожа. Губы липли к зубам. Валера попытался смочить их — стало ещё хуже.

— Как ты? — спросил майор.

Он хотел сказать: нормально.

Получился хрип.

Майор приблизил лицо. По его щеке стекала капля. Задержалась у подбородка и упала Валере на запястье.

Горячая.

В командном пункте техник следил за стрелкой.

Начальник держал телефонную трубку, хотя разговор давно закончился.

Связист подзывал майора.

Из шахты отвечали.

Ещё отвечали.

Возле стены сидел капитан, которому через месяц предстоял отпуск. Он представлял, как придёт домой раньше обещанного и жена, открыв дверь, сперва рассердится: почему не дал телеграмму, ничего не приготовлено.

Эту минуту он столько раз прокручивал в голове, что знал даже, в каком платье она будет.

Теперь лицо жены всё время заслоняла шахта.

Капитан наклонился, будто поправляя сапог, и прижал кулак ко рту.

«Господи».

Он никогда не обращался так ни к кому. Даже слова этого не любил, говорил «чёрт» или «ну что ж ты».

«Господи, вытащи их».

Потом ему стало стыдно: вытаскивать должны были люди, здесь, наверху, и он сам.

Капитан поднялся и подошёл к связи.

— Слышно?

Связист кивнул.

Он тоже о ком-то думал. Большим пальцем тёр обручальное кольцо, поворачивал его на руке, снова тёр.

У Валеры начала болеть кожа.

Сначала лицо — лоб, скулы, уши. Он чувствовал, как туго натягивается кожа возле глаз; хотелось зажмуриться, но тогда терялись руки майора, а смотреть нужно было на них.

Шея горела под воротником.

Он дёрнул плечом, пытаясь оттянуть мокрую ткань. На мгновение стало легче, затем жар добрался до открытого места, и Валера поспешно прижал подбородок.

Казалось, кожа больше не выдержит. Ещё чуть-чуть — и лопнет на скулах, на костяшках пальцев, везде, где натянута поверх кости.

Он посмотрел на руки.

Они держали.

Это удивило его: руки могли продолжать работу, когда всё остальное уже просило прекратить.

Майор что-то сказал.

Валера увидел движение губ, но не разобрал слов.

— Не слышу.

Тот повторил возле самого уха.

Валера сделал, как велено.

Потом работа остановилась.

Что-то не шло.

Майор менял положение, снова пробовал, отступал, проверял. Валера слышал его дыхание.

Сверху спросили, что у них.

— Работаем.

Майор сказал это сердито.

Валера обрадовался злости в его голосе. Значит, тот ещё может сердиться.

В лесу солдат достал из нагрудного кармана фотографию.

На ней маленькая девочка стояла у табуретки, держась за край обеими руками.

Он не посмотрел на неё. Только убедился, что фотография здесь, и засунул обратно.

Другой вспоминал мать у автобусной остановки. Как она бежала рядом, когда автобус уже тронулся. Он тогда отвернулся: стеснялся перед остальными призывниками.

Теперь всё хотел повернуть голову.

Кто-то шевелил губами.

Никто не смеялся.

Водитель сидел за рулём с открытой дверцей. Ключ оставался в замке. Он несколько раз наклонялся к нему, словно собирался завести мотор, но тут же выпрямлялся.

Ехать было некуда.

Внизу время исчезло.

Оставались отдельные вещи: край площадки под сапогом, плечо майора, тёмный круг перед глазами, который медленно рос и заслонял свет.

Валера моргнул.

Круг не уходил.

Он испугался, что сейчас разожмёт руки, даже не заметив этого, и перехватил рукав повыше. Ладони скользнули. Он сжал сильнее.

— Скажешь, если плохо, — донёсся голос майора.

Нужно было сказать.

Он ведь обещал.

Но для ответа требовалось вдохнуть, а каждый вдох словно обжигал горло изнутри. Валера только повернул голову.

Майор посмотрел на него и сразу оказался рядом.

— На меня обопрись.

Валера почувствовал плечо под своим плечом.

Некоторое время они держали вместе.

С майора капало на металлический настил. Он тяжело дышал, и между вдохами у него вырывался короткий сухой звук. Валера понял, что тот пытается сглотнуть.

Ему стало страшно по-новому.

До этой минуты он всё ещё верил: майор знает, сколько человек может выдержать, и остановится вовремя.

Теперь майор тоже держался из последних сил.

Сверху снова спросили, что происходит.

Майор ответил не сразу.

Валера смотрел на его рот. Ждал вместе с теми, наверху.

— Работаем.

Одно слово.

Потом майор осторожно высвободился и снова наклонился к узлу.

Валера остался держать.

Он уже не думал о ракете. Не представлял взрыва, не вспоминал дом. Всё огромное сузилось до одного усилия: не разжать пальцы раньше, чем скажут.

В командном пункте никто не заметил, как начальник поставил трубку на место.

Он стоял позади техника, смотрел через его плечо.

Стрелка перестала подниматься.

Слишком долго оставалась неподвижной.

— Что там? — спросил начальник.

Техник поднял руку, прося не мешать.

Ещё несколько секунд.

— Вниз, — сказал он.

Никто не двинулся.

Он проверил другой прибор.

— Снижается, товарищ полковник.

Капитан у стены закрыл глаза.

Потом открыл и быстро, неловко провёл ладонью по лицу.

Внизу майор поднял голову.

Прислушался.

Что-то проверил ещё раз.

— Получилось.

Валера продолжал держать.

— Валера. Всё. Теперь отпускай.

Он слышал.

Но пальцы не разгибались.

Майору пришлось снимать их по одному.

Обратную дорогу Валера запомнил плохо.

Перед глазами двигался сапог майора. Иногда останавливался, и тогда Валера тоже замирал, прижавшись лбом к мокрому рукаву.

Наверху майор выбрался первым. Его подхватили, но он повернулся к люку.

Валера никак не мог перенести ногу через край. Смотрел на сапог с удивлением, словно тот принадлежал другому человеку.

Майор ухватил его под мышки.

Помогли ещё двое.

На мгновение Валере показалось, что сейчас разорвётся кожа на плечах.

Потом он оказался на земле.

По лицу прошёл холодный воздух.

Валера судорожно вдохнул и закашлялся, но всё равно пытался вдохнуть ещё. Кто-то расстёгивал ему ворот. Кто-то велел не поднимать голову.

Над ним было небо.

Серое, низкое, с тонкой светлой полосой возле леса.

Он разглядывал его, пока из глаз текли слёзы.

Рядом опустился майор.

— Всё, Валера.

Он хотел спросить, точно ли всё, но не смог пошевелить языком.

Майор понял.

— Точно.

Валера закрыл глаза.

Из пожарного рукава неподалёку ещё текла вода. Она журчала по бетону, уходила в водосток.

Он слушал её и не мог поверить, что совсем недавно от неё хотелось спрятаться.

За людьми послали машину.

Когда ГАЗ-66 вернулся, солдаты не сразу стали вылезать. Смотрели из кузова на целые здания, на дым над котельной, на людей возле входа.

Будто надо было убедиться.

Потом один спрыгнул.

За ним остальные.

Старослужащий с помятой шеей подошёл к казарме, остановился перед ступеньками и сел прямо на снег.

Ему велели подняться.

Он поднялся.

Было следствие.

Выяснили, кто сливал, кто доливал воду, кто стоял у двери. Подняли журналы, проверили подписи.

Валеру спрашивали, почему не доложил, когда увидел.

Он молчал.

Следователь повторил вопрос.

Майор, сидевший у стены, сказал:

— Он слышал.

Валера провёл пальцем по краю стола.

— Боялся, — ответил он.

Следователь записал.

После госпиталя Валера вернулся в казарму.

Его койка стояла на прежнем месте. На тумбочке лежало письмо.

Он сел, долго вскрывал конверт: кожа на пальцах ещё плохо слушалась.

Мать писала, что выпал первый снег, что сосед починил калитку, что она получила его прежнее письмо и теперь спокойна.

«Ты там кушай, Валера».

Он перечитал эту строку.

Потом взял бумагу.

В казарме разговаривали, кто-то смеялся, звякнула о кружку ложка. Обыкновенный вечер.

Валера написал:

«Здравствуй, мама. У меня всё хорошо».

Посидел, глядя на написанное.

За окном проехал грузовик. Валера поднял голову, проводил звук глазами, потом вернулся к письму.

«Ты только не волнуйся».

В кабинете неподалёку майор тоже писал домой.

Начал привычным: здоров, служба идёт нормально. Потом зачеркнул несколько слов и спросил, не болеет ли дочка, носит ли варежки, починили ли замок на двери.

Он долго сидел над последней строкой.

Наконец дописал:

«Если сможешь , напиши как там Маруся

За лесом загорались окна посёлка.

Люди возвращались с работы, ставили чайники, звали детей домой. Кто-то сердился из-за пустяка. Кто-то не успел на автобус.

Никто из них не знал, как долго в тот день солдаты стояли между деревьями, стараясь вспомнить слова, которым их когда-то учили бабушки.

Был награждён медалью...

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым