Crime and Punishment number two. 9 глава

Глава девятая

— Поставьте, — сказал я.

Раскольников посмотрел на пакет в своей руке.

— Порвётся. Вы за самый край взяли.

— Я сам.

Он поставил пакет на ступеньку. Одна банка покатилась внутри и ударилась о другую.

Наверху щёлкнул замок.

Мы оба подняли головы.

Я ждал, что сейчас появится старуха. Представил её лицо, когда она увидит нас вместе возле своей квартиры, и почувствовал такую усталость, что почти захотел дождаться: пусть всё решится здесь.

Раскольников взял пакет снова.

— Идёмте.

Я пошёл за ним.

На улице светало.

Лавочник снимал ставни. Женщина выплеснула из ведра воду, не посмотрев, кто проходит. Раскольников отступил и подождал меня.

— Куда несём?

Я назвал дом Мармеладовых.

Он кивнул, будто другого ответа и не ожидал.

Некоторое время мы шли молча. Пакет шуршал у него в руке. Он то и дело смотрел на него.

— Из чего это?

— Не знаю, как объяснить.

— У вас удобный ответ. На всё годится.

Я перехватил свою ношу.

— Вы что-нибудь видели?

— Видел, как вы вошли в чулан. Потом долго не выходили.

— Сколько?

— Не считал.

— Вы там всю ночь сидели?

Он покосился на меня.

— Ночь? Я за вами со двора поднялся. Сначала подумал, прячетесь. Позвал. Потом дверь дёрнул.

Я остановился.

— Открыли?

— Открыта была.

— И что там?

— Кадка. Вы же знаете.

Я посмотрел на свежую повязку. На пакет с едой. На небо, которое уже начинало светлеть.

Раскольников следил за моим лицом.

— А после вы вышли, — сказал он. — С этим.

Он слегка приподнял пакет.

Я двинулся дальше.

— Там ваши живут? — спросил он.

— Да.

— И вы обратно пришли?

Я не ответил.

Он коротко усмехнулся.

— Понимаю.

Мне захотелось сказать, что он ничего не понимает. Но дом Сони был уже виден.

Она открыла сонная, с торопливо накинутым платком.

Увидев нас, придержала дверь.

— Что случилось?

— Ничего. Можно поставить?

Она отступила.

Катерина Ивановна и дети ещё спали. Мы прошли к столу на цыпочках. Раскольников поставил свой пакет осторожнее, чем я.

Соня смотрела, как я вынимаю покупки.

Хлеб, рис, банки. Я заранее снял с них яркие бумажные этикетки, но теперь понял, что обмануть этим можно было только себя. Всё здесь отличалось: гладкий металл, ровные края, прозрачная плёнка.

Соня взяла пакет риса и поднесла к окну.

— Он мокрый?

— Нет. Это такая обёртка.

Она провела по ней пальцем.

Раскольников остался возле двери.

Я достал перевязочный материал. Положил рядом.

— Это вам, — сказал я Соне. — То есть для меня. Чтобы больше не рвать ваше полотно.

Она посмотрела на мою руку.

— Вас лекарь перевязал?

— Да.

— Хорошо.

Всего одно слово, и я почувствовал, что вернулся не напрасно. Тут же стало неловко: я приволок столько вещей и всё равно ждал награды за них.

Соня взяла банку.

— Как открывается?

Я потянулся к ней.

— Давайте.

Она не отдала.

— Покажите.

Я объяснил про кольцо. Она поддела его ногтем, потянула, остановилась.

— Туго.

— Сейчас…

— Я сама.

Крышка с сухим треском поднялась. Соня отдёрнула руку, но банку не выпустила.

Из-за ширмы выглянула Поленька.

— Что это?

— Завтрак, — сказала Соня.

И улыбнулась.

Раскольников ушёл, когда проснулись младшие.

Соня проводила его в коридор. Я слышал их голоса, но слов не разобрал.

Они говорили недолго.

Я успел переставить банки, сложить пустые пакеты и разозлиться на себя за то, что прислушиваюсь.

Вернувшись, Соня нашла меня у окна.

— Он помог донести, — сказал я.

— Я видела.

— Больше ничего.

Она посмотрела на меня с недоумением.

Я отвернулся.

Поленька принесла ложки. Младший мальчик всё тянулся к раскрытой банке, и Соня посадила его рядом с собой.

Я смотрел, как они едят.

Мне хотелось запомнить эту минуту без всяких оговорок. Еда была настоящая. Дети ели. Не нужно было объяснять им, откуда взялось кольцо на крышке и сколько лет ещё должно пройти, прежде чем появится такая банка.

— Вы тоже садитесь, — сказала Соня.

Я сел.

Катерина Ивановна захотела узнать цену.

Я назвал какую-то сумму, потом понял, что перепутал фунты с рублями, и замолчал.

— Вас обманули, — сказала она убеждённо.

Соня посмотрела на меня.

Я отломил хлеб.

За столом стало шумно: дети спорили из-за ложки. Катерина Ивановна потребовала тишины, закашлялась, и Соня поспешно подала ей воду.

Больше о деньгах не спрашивали.

Только когда я собрался уходить, Соня вышла вслед за мной.

— Вы вчера говорили, что заработали немного.

— Это другие деньги.

— Откуда?

Я хотел ответить: дома.

Но она спросила так просто, что я сказал правду:

— В долг.

Соня опустила глаза.

— Зачем же столько?

— Здесь дешевле не получилось.

Я сразу услышал бессмыслицу. Здесь вообще ничего не получилось бы купить за те деньги, которыми я расплатился.

— Я отдам, — сказал я.

— Когда?

— Найду работу.

Она стояла у перил. На щеке остался след от подушки.

— Вы уже нашли. Всю ночь сидели.

— Будет другая.

Она посмотрела на мою повязку, потом на лицо.

— Вы и сегодня не спали?

Я пожал плечами.

Соня взяла у меня пустой пакет, расправила, сложила вчетверо.

— Такой выбрасывать жалко, — сказала она.

И отдала мне.

Разумихин встретил меня на лестнице.

— Вот вы где! Вас уже спрашивали.

Я вспомнил записку.

— Который час?

Он назвал.

До назначенного времени оставалось меньше часа.

Я поднялся к себе. Закрыл дверь и достал роман.

Библиотечный листок лежал под задней крышкой. В косом утреннем свете дырочка на сгибе казалась больше, чем в чулане.

Я вынул его, завернул в чистый кусочек полотна и спрятал во внутренний карман.

Книгу можно было показать.

Листок — нет.

Я проверил карман, застегнул пальто, потом проверил ещё раз.

На столе у Порфирия лежал прозрачный обрывок.

Я увидел его сразу.

Полоска с неровным краем. Такая оставалась на пакете риса, когда я разрезал его перед выходом из кафе.

Порфирий проследил за моим взглядом.

— Узнали?

— Откуда это у вас?

— Хороший вопрос. Только я вас хотел спросить.

Он поддел обрывок пером.

— У Алёны Ивановны дворник нашёл. На лестнице. Она теперь всякий сор замечает, всё подозрительно. Прислал с человеком.

Я молчал.

— Бумага не бумага. Не промокает. Крепкая.

— Обёртка.

— Вижу. Ваша?

Я кивнул.

— Значит, вы опять туда ходили.

Это был не вопрос.

Мне вдруг стало досадно на собственную осторожность. Я прятал листок, снимал этикетки, подбирал объяснения, а выдала меня полоска мусора.

— Вещь обронил, — сказал я.

— Нашли?

— Нашёл.

Он дождался, не добавлю ли чего-нибудь.

— Сами ходили?

— Сам.

Порфирий отложил перо.

Я поправился слишком поздно:

— Потом встретил человека.

— Вот и расскажите про человека.

Я рассказал, что Раскольников помог нести покупки.

Произнося фамилию, я почувствовал, будто нарушаю договор, которого между нами не было.

Порфирий не удивился.

— Давно знакомы?

— Нет.

— А домой к вам приходил.

Я поднял глаза.

— Разумихин сказал?

— А что тут скрывать? Приходил ведь.

— Приходил.

— О чём беседовали?

Я посмотрел на роман, лежавший между нами.

Порфирий заметил и это.

— Всё о литературе?

— Не только.

Он откинулся на спинку стула.

— Вы, Томас, мне помогите. Я вас пока плохо понимаю. Вы человека останавливаете с топором, руку себе режете. Потом фамилию его скрываете. Потом с ним же по городу ходите. А от меня всё ждёте, чтобы я поверил простому объяснению.

— Он не ударил.

— Вас?

— Старуху.

— Потому что вы помешали.

Я промолчал.

Порфирий наклонился вперёд.

— Вы его боитесь?

Мне было бы удобно ответить «да». Порфирий понял бы мою скрытность, приставил человека, велел не открывать дверь. Я получил бы защиту и мог бы считать, что никого не предал.

— Нет.

— Тогда жалеете.

Я не знал, что ответить.

— Бывает, — сказал Порфирий. — Только старухе-то вы это как объясните? Она ночью спать боится. Лизавету за хлебом не выпускает: одной оставаться не хочет.

Я вспомнил Соню за завтраком, её осторожную улыбку над открытой банкой.

Мне стало стыдно, как быстро я перестал думать о первой спасённой женщине.

Порфирий взял роман.

Я удержался, чтобы не податься вперёд.

Он перелистнул несколько страниц, остановился, вернулся назад.

— Странное дело, — сказал он. — Тогда имя своё увидел, а теперь не найду.

— Имён в книге много.

— Это вы уже говорили.

Он закрыл роман, но руки не убрал.

— А Раскольников читал?

Я посмотрел на его пальцы.

— Пробовал.

— Английский знает?

— Не спрашивал.

Порфирий усмехнулся.

— Вы, как до книжки доходит, сразу ничего не спрашиваете и ничего не помните.

Он подвинул её ко мне.

Я не сразу взял.

— Сегодня оставлять не прошу, — сказал он. — Не пугайтесь так.

Я спрятал роман в сумку.

Порфирий достал из-под бумаг лист, перевернул чистой стороной вверх и вдруг спросил:

— А Семёна Захаровича вы зачем искали?

У меня похолодели пальцы.

— Он пропал.

— Дочка его говорит, вы знали, что под лошадь попадёт.

Я молчал.

— Не случилось ещё ничего, а вы уже знали. Как со старухой.

Он говорил без улыбки.

Теперь я понял: обрывок обёртки был самым простым из того, что лежало сегодня на этом столе.

— Я боялся, что случится несчастье.

— И точно угадали какое.

Я почувствовал под пальто свёрнутое полотно с библиотечным листком. От него меня отделяли рубашка и подкладка; от двери — несколько шагов.

Порфирий посмотрел на сумку.

Потом на меня.

— Скажите мне тогда ещё вот что, — произнёс он. — Раскольникова я арестую?



Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым