Гомеровское начало философии Ницше 10

                Продолжение

     К образу Ахилла Ницше прибегает и тогда, когда доказывает, что аполлонийское сознание возникло как преодоление народной мудрости, пронизанной предельным пессимизмом, отвращением к жизни. Что созданные этим сознанием боги оправдывают человеческую жизнь и делают её желанной.
     В аполлонийском сознании «мудрость Силена», - утверждает Ницше, -  перевёрнута. Гомеровский человек испытывает боль от разлуки с жизнью, смерть, особенно ранняя смерть, - наихудшее для него. «Если и раздаётся тут жалобный плач, так это плач об Ахилле недолговечном, и о смене рода человеческого, растущего и опадающего как листва, и о гибели героического века. И отнюдь не недостойно величайшего героя томиться по дальнейшей жизни, пусть бы даже и была то жизнь подёнщика–раба». 
     Ницше, конечно, имеет в виду хрестоматийные слова из «Одиссеи»:

«О Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся;
Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле,
Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,
Нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать мертвый».

    Эти слова произносит, «тяжко вздыхая», тень Ахилла, с которой повстречался, спустившись в Аид, Одиссей.
    Завидев Одиссея, тень Ахилла «с рыданиями» задаёт ему вопрос,  как он  оказался в столь печальном месте.    Одиссей, объяснив, что его привело в Аид, при этом говорит, что  участь мертвого Ахилла лучше, чем его живого:

     я скитаюсь и бедствую. Ты же
Между людьми и минувших времен и грядущих был счастьем
Первый: живого тебя мы как бога бессмертного чтили;
Здесь же, над мертвыми царствуя, столь же велик ты, как в жизни

       Но тень Ахилла догадывается, что Одиссей лукавит, пытаясь просто её утешить, настолько сознанию гомеровского грека было ещё чуждо представление о смерти как о благе (14).   
       А вот почему Ницше говорит о плаче по «Ахиллу недолговечному», не совсем ясно. 
      «Илиада» заканчивается именно «плачем», но это  «плач по Гектору».  Неужели память подвела Ницше, и он ошибся?  Поверить в это трудно. Другое дело, что в  «Илиаде»  содержится указание и на неизбежность ранней гибели Ахилла (её предсказывает ему умирающий Гектор, сознание которого  в «пограничном состоянии» между жизнью и смертью обретает провидческую способность). И поскольку «Илиада»  – поэма именно об Ахилле, она действительно воспринимается как пронизанная скорбью по ранней гибели главного героя греческой древности, а вместе с ним и всего героического века.          
      Было бы странно, если, касаясь гомеровского образа Ахилла, Ницше не упомянул о «гневе Ахилла». И он упомянул, вписав «гнев Ахилла» в своё толкование гомеровского, аполлонийского сознания.
      Эпический художник (персонификацией которого является Гомер), по Ницше, живёт «радостной удовлетворённостью своими образами и только ими, неустанно созерцая их  до самых последних чёрточек», будучи защищённым «зеркалом кажимости» «от слияния, от отождествления» «со своими фигурами». «…даже образ Ахилла во гневе для него только образ, гневливостью которого он наслаждается с присущим сновидению удовольствием».   
     Ницше, таким образом, пытается опровергнуть сложившееся убеждение о существовании так называемой «гомеровской морали», т.е. о том, что вместе с олимпийскими богами в сознание греков формируется мораль или, по крайней мере, зачатки морали. 
     С точки зрения Ницше для гомеровского грека жизнь - «по ту сторону добра и зла» в том смысле, что он не разделял её проявления на хорошие и плохие. Если здесь и есть различение добра и зла, то только такое, что вся жизнь, каковой она видится греку в «зеркале кажимости», есть для него добро (пусть и в  разной степени), и только смерть – это безусловное зло.    
    Если отрицание существования гомеровской морали и невозможно принять, то с Ницше нельзя не согласиться в другом – в том,  что и Гомер, и его слушатели-читатели (включая нас, современных читателей) наслаждаются созданными им образами, в том числе и Ахиллом.  Даже, когда тот демонстрирует «звериное» поведение, поведение, заслуживающее осуждения и действительно осуждаемое Гомером.  Мы вместе с древним поэтом- сказителем одновременно и сочувствуем благородному Гектору, и любуемся мощью Ахилла.
    Ярким примером тому может служить стихотворение Бориса Рыжего
«Мщение Ахилла» (о поведении Ахилла во время и после поединка с Гектором, т.е. как раз об "Ахилле во гневе").

                1.
Издевайся как хочешь, кощунствуй, Ахилл,
ты сильней и хитрей, мчи его вокруг Трои.
Прав ли, нет ли, безумец, но ты победил —
это первое, а правота — лишь второе.
Пусть тебя не простят, но и ты не простил.
                2.
Пусть за телом притащится старый Приам.
Но отдав, не в содеянном ты усомнишься.
Ты герой, ты не крови боишься из ран —
чужды слёзы героям, и слёз ты боишься,
хоть и плакал не раз, обращаясь к богам.
                3.
Не за то ли ты с жизнью-уродкой «на ты»,
что однажды «на ты» был со смертью-красоткой?
…Ночь целует убитых в открытые рты,
голубые, пропахшие греческой водкой,
и созвездья у них в головах — как цветы…

1996
     Только вот для гомеровского грека жизнь - "красотка", а смерть - "уродка".   

                Продолжение следует

14. Тем героичнее героизм гомеровских героев: они заранее знают о своей гибели и  осознанно идут навстречу ей, не имея утешения в представлении о заслуженной их героизмом счастливой посмертной участи.  Никаких Вальгалл у древних греков не было.      
    Понимание смерти как блага придёт  с Платоном (точнее, укрепится благодаря Платону. До него были ещё орфики). Хотя и такое понимание будет служить в платонизме задаче утверждения жизни.