Crime and Punishment number two. 10 глава

Глава десятая

— Не знаю, — сказал я.

Порфирий подождал.

— А предположение?

— Это от вас зависит.

— От меня многое зависит. Но ведь и лошадь могла в сторону свернуть.

Он поправил лежавший перед ним листок. Края и без того совпадали с краем стола.

Я вдруг понял, как легко было бы сейчас напугать его. Назвать несколько подробностей. Рассказать о разговоре, которого ещё не было. Он перестал бы поправлять бумаги и посмотрел на меня иначе.

Мне захотелось этого.

— Раскольников… — начал я.

Порфирий поднял глаза.

Я замолчал.

— Что Раскольников?

— Я не знаю, что с ним будет.

На этот раз это была правда.

Следователь долго смотрел на меня, потом взял перо.

— Жильё пока не меняйте. Если понадобитесь, пошлю.

Я встал.

— И ещё, Томас.

Я обернулся.

— Если опять узнаете о чьей-нибудь беде, не всё один делайте. Сообщите.

Он сказал это без усмешки.

Я вышел с неприятным чувством: человек, от которого я только что защищался, предложил мне помощь, а я всё ещё искал в этом подвох.

Следующую неделю я почти никуда не ходил.

Разумихин принёс новую работу и предупредил, что прежнюю приняли, но почерк мой назвали испытанием для христианского терпения.

— Смысл хвалили, — добавил он. — Не зазнавайтесь.

Я стал писать медленнее.

К вечеру буквы всё равно начинали наползать друг на друга. Я злился, зачёркивал, сажал кляксы. В Лондоне за это время успел бы набрать десять страниц; здесь приходилось ждать, пока подсохнут две строки.

Соня зашла вернуть пустые банки.

Она вымыла их, обёрнула тряпицей и несла так осторожно, будто это была дорогая посуда.

— Их можно оставить, — сказал я.

— Все?

— Конечно.

Она поставила свёрток на стол и заметила исписанный лист.

— Это вам переписывать?

— Боюсь, придётся.

Соня наклонилась.

Я сразу захотел убрать бумагу. Она молча читала, и я начинал видеть в собственных фразах такую неуклюжесть, какой прежде не замечал.

— Здесь какое слово?

— «Благосостояние».

Она посмотрела внимательнее.

— А я думала — «благословение».

— Было бы лучше.

Соня улыбнулась.

Потом спросила:

— Чистая бумага есть?

Я предложил ей деньги слишком быстро.

Она ещё не успела сесть.

— За переписку, — уточнил я, испугавшись её молчания. — Разумихин сказал, платят за лист. Я узнаю сколько.

— Узнайте.

Ни отказа, ни благодарности. Она сняла платок, сложила его на коленях и взяла перо.

Я смотрел, как появляются первые слова.

Почерк был мелкий, ровный. Соня писала неторопливо, иногда останавливалась, перечитывала. У меня сразу возникло желание диктовать быстрее, чтобы она успела больше. Я удержался.

— Только до сумерек, — сказала она. — Потом мне к детям.

Я кивнул.

Через час мы поссорились из-за одного предложения.

Я утверждал, что оно совершенно понятно. Соня просила прочитать ещё раз.

— «Предусмотрительный хозяин обязан располагать домашними согласно их назначению», — повторил я.

Она подняла глаза.

— Это как?

— Что?

— Домашними. Располагать.

Я заглянул в английский текст.

Там говорилось о предметах домашнего обихода.

Соня всё ещё смотрела на меня.

— Вещами, — сказал я.

Она опустила голову.

Плечи её дрогнули.

— Вы смеётесь?

— Нет.

— Смеётесь.

Она попыталась ответить и не смогла. Зажала рот пальцами, чтобы не мешать за стеной, и от этого рассмеялась сильнее.

Я засмеялся тоже.

Соня повернула лист чистым краем ко мне.

— Запишите, пока помните. А то ещё кого-нибудь в шкаф поставите.

Она приходила три вечера подряд.

На второй принесла чай.

На третий велела переставить стол: свет падал мне прямо в глаза, а я, вместо того чтобы подняться и подвинуть мебель, щурился и жаловался.

Мы работали. Иногда разговаривали.

Я рассказал про миссис Грей, про свою чашку и про то, как хозяйка ставила её ручкой к стене. Соня слушала серьёзно.

— А вы переставляли?

— Каждый раз.

— Она замечала?

— Не знаю.

Соня подумала.

— Может, ей так удобнее было.

Мне стало смешно и немного обидно. В моём рассказе миссис Грей полагалось быть мучительницей, а Соня за несколько слов превратила её в пожилую женщину, которой неудобно мыть посуду.

О себе Соня говорила меньше.

Я узнал, что она не любит слишком сладкий чай. Что Поленька прячет иголки от младших в трещине подоконника. Что Мармеладов два дня ходил искать место и оба раза возвращался трезвым.

На третий не вернулся к ужину.

Соня дописала начатую строку, вытерла перо и собралась уходить.

— Я с вами, — сказал я.

— Сегодня не надо.

Я остался.

До самой ночи прислушивался к шагам на лестнице и сердился, что она не позволила помочь.

Утром узнал: отец пришёл сам.

Ничего страшного не случилось.

Я испытал облегчение, а вслед за ним — стыд. Часть меня уже приготовилась оказаться необходимой.

Раскольникова я встретил у её дома.

Он стоял возле ворот, без шапки. Увидев меня, посмотрел на тетрадь под мышкой.

— Работой снабжаете?

— Мы вместе делаем.

— Да?

Он протянул руку.

Я не сразу понял.

— Что?

— Посмотреть.

Я дал ему тетрадь.

Он пробежал глазами страницу, перевернул. На полях стояли Сонины маленькие отметки: где пропущено слово, где следовало спросить меня.

— Почерк хороший, — сказал он.

— Да.

Он вернул тетрадь.

Я ждал колкости. Он молчал.

— Вы к ней? — спросил я.

— Уже был.

Мне захотелось узнать, о чём они говорили. Я даже приготовил вопрос, который должен был прозвучать небрежно.

Раскольников посмотрел прямо на меня.

— Она устала, — сказал он. — Сегодня недолго сидите.

Я стоял у ворот и ненавидел то, что он имел право это знать.

Вечером Соня сделала ошибку в переписке.

Пропустила целую строку. Заметив, долго смотрела на лист.

— Перепишу.

— Не надо. Можно вставить.

— Будет грязно.

Она взяла новый лист.

Я отодвинул чернильницу.

Соня подняла голову.

— Хватит на сегодня.

— Осталось немного.

— Завтра сделаем.

Она потянулась за чернильницей. Я не отдал.

Мы замерли.

Первым руку убрал я.

— Простите.

Соня села ровнее.

— Я сама могу решить, сколько мне работать.

— Можете.

Она посмотрела на начатую страницу. Потом положила перо.

— Но сегодня, пожалуй, хватит.

Я поднялся поставить воду. Чайник оказался пустым, кувшин тоже.

— Сейчас принесу.

— Я подожду.

Эти два слова я нёс с собой вниз по лестнице.

Когда я вернулся, Соня стояла возле полки.

Роман лежал у неё в руках.

Я остановился на пороге. Вода плеснула через край кувшина.

Она закрыла книгу.

— Я не читала.

— Я ничего не сказал.

— Вы так вошли.

Я поставил кувшин на стол.

Соня провела пальцем по потёртому корешку.

— Лизавета вчера приходила. Рубаху принесла подшить. Говорит, сестра всё ещё одна оставаться боится.

Я кивнул.

— А здесь она умерла?

— Да.

— По-прежнему?

— Да.

Соня посмотрела на книгу так, будто та могла услышать.

— Значит, неправда.

Я хотел объяснить, что это сложнее. Что роман не обязан меняться, что, возможно, существуют другие…

Ни одной из этих мыслей я не мог доказать.

— Теперь неправда, — сказал я.

Соня поставила роман обратно.

— А про меня?

Я долго не отвечал.

Она не торопила.

Из соседней комнаты донёсся смех Разумихина. Он кому-то что-то объяснял, сердился, снова смеялся. Мне хотелось, чтобы он вошёл.

— Вы будете жить, — сказал я наконец.

Соня нахмурилась.

— Я не это спросила.

— Знаю.

— Мне туда смотреть не хочется.

Она кивнула на полку.

Я почувствовал облегчение. Можно было не рассказывать о Сибири, не произносить имени Родиона, не отдавать этот вечер заранее написанному будущему.

— И не надо.

— А вы смотрите?

Я промолчал.

Она поняла.

— После того, как я ухожу?

— Иногда.

— Что ищете?

Я мог сказать: опасность. Забочусь, стараюсь уберечь.

Но за последние дни я перечитывал совсем другие страницы.

— Хочу понять, что вы к нему чувствуете.

Соня отвернулась.

Я услышал, как задело стекло блюдце у неё в руке. Она поставила его осторожно, обеими руками.

— А у меня спросить?

— Вы бы ответили?

Она посмотрела на меня.

— Не знаю.

Этот ответ оказался страшнее любого, который я мог найти в книге.

Чай мы так и не выпили.

Я помог ей собрать листы. Она складывала их по порядку, проверяя номера. Последний подала мне отдельно.

— Здесь ошибка. Не забудьте.

Я взял.

Она надела платок.

Мне казалось, что сейчас она уйдёт навсегда, хотя всё ещё держала в руках тетрадь, которую собиралась дописать завтра. Я уже мысленно просил прощения, объяснял, обещал больше не читать. Все эти слова были готовы и оттого казались ненадёжными.

У двери Соня остановилась.

— Вы когда-нибудь домой вернётесь?

— Наверное.

— Скоро?

— Не знаю.

Она кивнула.

Я спросил:

— Вы хотите, чтобы я уехал?

— Я этого не сказала.

Потом взялась за ручку.

Я накрыл её руку своей — здоровой, без повязки. Не успел придумать, зачем. Она не отдёрнула.

Мне хотелось поцеловать её. Так сильно, что я боялся поднять глаза: она могла заметить и испугаться.

Соня сама посмотрела на меня.

Постояла ещё мгновение и осторожно высвободила пальцы.

— Проводите?

Мы шли медленно.

Я нарочно выбирал длинную дорогу и думал, замечает ли она. Когда мы миновали нужный поворот, Соня ничего не сказала.

Возле канала остановилась.

На воде дрожали окна. С другого берега доносилась музыка — кто-то играл одно и то же место, сбивался и начинал сначала.

— А у вас там какая река? — спросила она.

— Темза.

— Широкая?

— Шире.

Я стал рассказывать. Про мосты, автобусы, про то, как зимой темнеет раньше, чем успеваешь закончить работу. Она спрашивала, и я отвечал, стараясь не превращать всё в чудеса.

Потом Соня сказала:

— Вы скучаете.

— Да.

Я ждал, что она уберёт руку с перил и предложит идти.

Но она спросила:

— Та дверь ещё открывается?

Я посмотрел на неё.

До сих пор мне казалось, что о возвращении думаю только я.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым