Повелитель линий 4 дизайнерский триллер

Обратная сторона листа

В детском доме Илья рисовал комнаты с дверьми, которые закрывались изнутри.

Он не помнил, когда появилась эта привычка. Наверное, после того, как старшие начали заходить в спальню по ночам. Они редко били. Чаще просто будили, забирали что-нибудь, заставляли искать чужие вещи. Хуже всего было ждать шагов: в темноте невозможно понять, идут мимо или сейчас остановятся.

Однажды воспитательница нашла рисунок на крышке обувной коробки.

— От кого это ты запираться собрался?

Он ответил, что ни от кого. Она сказала, что у всех есть желания, но отдельный дворец каждому не построишь.

Крышку забрали вместе с прочим хламом.

Он мог бы попросить вернуть. Наверное, мог. Но в тот день уже просил другую обувь, потому что эта промокла, потом добавку хлеба, потом разрешение позвонить женщине, которая приезжала к нему по воскресеньям. На последнюю просьбу ответили: «Если бы хотела — сама бы позвонила».

После этого обращаться с просьбой о картонной крышке казалось невозможным.

Илья стыдился таких воспоминаний. Стоило пересказать их вслух, всё уменьшалось до мелочи. Ну не дали хлеба. Ну пошутили. Ну не позвонила чужая женщина. Он сам слышал, как жалко это звучит, и поэтому молчал о том, что было трудно объяснить: о годах, в которых каждая мелочь подтверждала предыдущую.

Утром нужно было улыбаться приехавшим взрослым. На праздниках — не портить настроение. Когда кто-то действительно причинял боль, требовалось сначала доказать, что ты не преувеличиваешь. Даже собственное горе принадлежало тебе не вполне.

В библиотеке было иначе.

Там никто не спрашивал, почему он сидит один. Женщина за стойкой разрешала рассматривать большие альбомы, которые не выдавали на дом. Однажды увидела, как он переворачивает книгу с оптическими иллюзиями, и принесла ещё две.

— Вот здесь получше объясняется.

Он потом не мог вспомнить её имени, хотя помнил руки и маленькое тёмное пятно на воротнике. Она услышала вопрос и ответила именно на него. Для Ильи это оказалось событием.

Он рисовал много. Готовился к поступлению сам, по чужим заданиям и старым пособиям. В приёмной комиссии несколько раз спросили, кто ему помогал. Первый раз он ответил охотно, второй — раздражённо, на третий ему посоветовали не нервничать.

На бюджет прошёл третьим.

Сидя на остановке со списком зачисленных на экране, он ел булочку и думал, что теперь можно жить по-другому. Не сразу, конечно. Сначала общежитие, подработка, дешёвые материалы. Но там ведь будут люди, которым интересно то же самое.

Первые недели он ходил на занятия раньше всех.

Потом научился ждать в коридоре, пока откроют аудиторию, и не смотреть в сторону компании Кирилла.

Травля не занимала весь день. Именно поэтому её было трудно описать. Между шутками преподавали, сдавали работы, обсуждали выставки. Илья тоже иногда смеялся — иногда даже искренне. Потом ему предлагали выйти из кадра, потому что куртка «сильно выбивается», или сообщали неверное время просмотра. Он приезжал в пустую аудиторию и стоял у закрытой двери, понимая, что сейчас придётся опять доказывать очевидное.

Преподаватель не стал читать переписку.

— Вы взрослый человек. Уточняйте официально.

После этого Илья фотографировал расписание каждый вечер. Если день проходил спокойно, считал его удачным.

На занятии по литературным интерьерам он принёс проект просторной комнаты, посвящённый Раскольникову. Преподаватель спросил, читал ли он роман. Илья начал объяснять: ему важно ощущение человека, а не историческая мебель. Большая площадь сама по себе не даёт свободы.

С заднего ряда сказали:

— Он маленькие комнаты только и видел.

Смеялись недолго. Преподаватель попросил продолжать.

Илья забыл слово. Оно было простое, профессиональное, он употреблял его каждый день. Сейчас не мог вспомнить. Стало жарко, во рту пересохло. Он смотрел на рисунок, который ещё утром любил, и ненавидел себя за то, что не умеет остроумно ответить.

Вечером в общем чате появилась его фотография с подписью: «Когда попросили спроектировать родителей».

Он вышел из чата. Его добавили обратно.

На следующий день он подошёл к преподавателю.

— Это постоянно.

Тот выслушал, даже посочувствовал. Сказал, что Илья талантлив, но нужно обрастать кожей.

Дома Илья долго рассматривал собственную руку. Кожа была обычная. Ничего не менялось, сколько бы он ни старался.

Работа помогала. В рисунке существовала возможность проверить ошибку и исправить её. Если чего-то не получалось, причина не заключалась в том, что он родился не там. Он изучал оптические обманки, собирал модели, наблюдал, как меняется впечатление от одних и тех же предметов. Цвет, пятно, линия, отражение — всё можно было рассмотреть отдельно, а потом соединить.

Некоторые сочетания вызывали неприятное чувство. Он не умел ещё его назвать. После долгой работы хотелось отвернуться, но взгляд возвращался. Илья сохранял такие листы отдельно, думая, что когда-нибудь разберётся.

В других проектах искал покой. Его лучшей ранней работой была маленькая комната, в которой хотелось остаться. Кирилл попросил файлы — посмотреть, как сделана подача.

Через два месяца основные решения оказались в его дипломе.

Илья собрал черновики, даты, переписку. На кафедре сказали, что сходство ещё ничего не доказывает. Он помнил, как секретарь попросила отойти от двери, потому что в коридоре ждали гости. Помнил её усталое лицо. Ей действительно нужно было освободить проход.

После вечера у Ланских Илья достал старые тетради.

Первую ночь просто листал. На второй день решил, что ведёт себя глупо: получил хороший заказ, заработал, впереди Воронцовы. Чего ему ещё нужно? Чтобы Борис полюбил его? Чтобы Кирилл, наконец, признался?

Он позвонил Серёге и рассказал о зимнем саде.

— Не работай с ними больше, — сказал тот.

Илья разозлился.

Уходить снова должен был он. Отдать другим вечер, работу, дом, который придумал. Серёга говорил так, будто снаружи ждёт ещё одна жизнь, в которую можно просто выйти.

— Я не могу каждый раз уходить.

— Тогда скажи ему.

— Ты не понимаешь.

— Может, и не понимаю. Но ты же мне позвонил.

После разговора Илья сел за стол. Открыл гостиную Ланских и стал менять рисунок.

Он объяснял себе, что проверяет давнюю идею. Что неприятное впечатление не преступление. Люди годами живут в отвратительных комнатах, и никто не спрашивает разрешения.

Когда мысль доходила до Бориса, объяснения становились менее аккуратными.

Посиди там сам.

Эту фразу он не записал. В названии файла оставил обычное: «Ланские. Коррекция».

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым