Остановись и подумай

Человека нашли у дворцовой стены на рассвете.

Он лежал под водосточной трубой, укрыв голову пустым мешком. Когда стражник тронул его древком копья, человек открыл глаза и попросил не бить по рукам: пальцы ещё нужны.

Царь увидел их из окна.

Старший стражник уже объяснял, что велит убрать нищего.

— Приведи, — сказал царь.

— Во дворец?

— Сначала под крышу. Он промок.

Человека посадили в маленькой комнате возле кухни. Дали сухую одежду, хлеб и горячую воду. Он спрятал половину хлеба за пазуху, хотя на блюде оставалось ещё.

Царь вошёл один.

Нищий поднялся слишком быстро и ухватился за стол.

— Сиди.

Человек сел, придерживая одежду на груди.

Царь заметил это движение, но ничего не сказал.

— Как тебя зовут?

— Теперь никак. Когда хотят прогнать, не зовут.

— А прежде?

— Матвей.

— Чем занимался?

— Был мастером.

— Что делал?

Матвей посмотрел на свои пальцы.

— Собирал часы. Хорошие. Пока руки слушались.

Некоторое время царь наблюдал, как он ест.

Матвей отламывал маленькие кусочки, подносил ко рту обеими руками. Челюсть у него двигалась с трудом.

— Ты болен?

— Я стар, государь. Это похожее, только лекаря не зовут.

— Почему оказался у стены?

— Там ветер не так берёт.

— В городе есть приют.

Матвей перестал жевать.

— Есть.

— Тебя не приняли?

— Приняли. Я украл у старухи одеяло. Продал.

Царь помолчал.

— На вино?

— На вино.

Матвей положил хлеб.

— Ты лучше спроси всё сразу. Я и жену бил. И сына прогнал, когда он пришёл меня забрать. Боялся, что запрёт где-нибудь и пить не даст. А он, может, просто домой звал.

— Давно это было?

— Не знаю.

— Как можно не знать?

— Сначала считаешь дни, когда ждёшь. Потом — когда должен. А после перестаёшь.

За дверью звякнула посуда.

Матвей повернул голову к звуку, потом снова посмотрел на царя.

— Ты зачем меня привёл?

— Хотел узнать, кто лежит под моим окном.

— Узнал?

Царь не ответил.

На стене висели часы. Матвей давно уже посматривал на них, прислушивался, чуть наклонив голову.

— Спешат, — сказал он.

— Откуда знаешь?

— Слышно, что торопятся.

Царь впервые улыбнулся.

— Можешь исправить?

Матвей поднял руки. Пальцы дрожали.

— Теперь сломаю.

Улыбка исчезла.

— Прости, — сказал царь.

Матвей посмотрел на него с недоверием.

— Государь, — произнёс он после долгого молчания, — ты боишься умереть?

Царь откинулся на спинку стула.

— Ты задаёшь такие вопросы каждому, кто даёт тебе хлеб?

— Нет. Другие уходят.

Вода в чашке уже остыла.

— Боюсь, — сказал царь.

Матвей кивнул, словно получил ожидаемый ответ.

— А чего именно?

— Что меня не станет.

— Меня почти не стало уже давно. Это не самое страшное.

— Тогда чего боишься ты?

Нищий потёр большим пальцем край стола.

— Что останусь. Всё пойму и останусь.

Царь посмотрел на него внимательнее.

— Веришь в суд?

— Иногда. Когда не верю — легче. Но ненадолго.

— Мне тоже говорили о суде.

— Тебе, наверное, говорили осторожно.

Царь опустил глаза.

— Да.

Матвей потянулся за чашкой, но рука дрогнула. Царь придержал её за дно.

Они оба отпустили не сразу.

— Мне в детстве говорили, — сказал Матвей, — что после смерти человек проходит чистилище. Только я всё думал: чего во мне чистить? Если счистить всё скверное, останется кожа да кости. И те больные.

— А мастер?

Матвей посмотрел на часы.

— Мастер пил.

— А отец?

— Отец бил.

— А тот, кто сейчас об этом говорит?

Матвей отвернулся.

— Этому просто деваться некуда.

Царь встал и прошёл к окну.

Дождь шёл над двором. Вода стекала по каменным ступеням, собиралась в тёмных швах.

— Мне однажды объяснили иначе, — сказал он. — Представь, что Бог разбирает человека до самого основания. До молекул, атомов. До таких малых частей, которым уже нечем лгать. А потом собирает для новой жизни. В правильном порядке.

Матвей слушал, не двигаясь.

— Будто часы?

— Возможно.

— Часы сами себя не собирают.

— Поэтому и нужен Бог.

Матвей снова посмотрел на свои руки.

— Значит, я лупил сына оттого, что у меня части стояли неправильно?

Царь обернулся.

— Нет.

— А твой палач рубит головы из-за плохой сборки?

— Нет.

— Тогда не делай из нас неисправные вещи, государь. Вещам легче.

Царь вернулся к столу.

— Ты прав.

Матвей, казалось, не услышал.

— Я знал, что делаю. Даже пьяный знал. Он заслонял мать, а я злился ещё сильнее. Потому что боялся его маленького лица. Понимал, что он меня видит.

Он замолчал.

Часы торопливо отсчитывали секунды.

— Если меня разобрать, — продолжил Матвей, — где окажется этот удар? В каком атоме? Его можно вынуть?

— Не знаю.

— А если нельзя, зачем собирать обратно?

Царь долго смотрел на него.

— Может быть, чтобы рука, которой ты ударил, наконец могла удержать. Не забыв, что она сделала.

Матвей закрыл глаза.

— Он уже не даст мне руки.

— Может быть.

— И Бог не заставит?

— Если заставит, что это будет за прощение?

У кухонной двери остановились шаги.

— Ваше величество…

— Позже.

Шаги удалились.

Матвей спросил:

— А если после этой сборки я стану добрым, как узнаю, что это я? Сейчас я и сам себе противен, но всё-таки узнаю.

Царь провёл ладонью по столу.

— Когда твой сын был маленьким, ты любил его?

Матвей не ответил.

Потом сказал:

— Однажды он заболел. Лежал, всё просил открыть окно. А на дворе снег. Я садился рядом, обмакивал тряпку в воду и клал ему на лоб. Он брал меня за палец, чтобы я не уходил.

Матвей посмотрел на царя, словно тот мог что-то подтвердить.

— Я не уходил.

— Это был ты?

— Я.

— И когда ударил — ты?

Матвей кивнул.

— Значит, собирать придётся тебя целиком. Иначе судить будет некого. И спасать — тоже.

Нищий тяжело выдохнул.

— Целиком хуже.

Царь не стал спорить.

— А ты? — спросил Матвей.

— Что я?

— В каком порядке тебя собирать?

Царь взглянул на дверь.

За ней ждали люди, бумаги, решения. С утра лежал приговор, который он собирался подписать после завтрака.

— Не знаю.

— Тебе ведь тоже кажется, что всё исправно. Стража стоит. Налоги приносят. Часы идут.

— Спешат, — сказал царь.

Матвей не улыбнулся.

— Я однажды сделал часы для купца. Поставил хорошее колесо, но не туда. Они шли. Даже красиво шли. Только от каждого поворота портили соседнюю деталь. Купец принёс их через месяц — внутри всё стёрто.

Царь сел.

— Ты хочешь сказать, что я…

— Я про себя говорю. Мне ведь тоже долго казалось, что я работаю, содержу дом, имею право сердиться. Вечером пил, утром вставал. Всё двигалось.

Он сжал пальцы, пытаясь остановить дрожь.

— А рядом стиралось.

Царь долго молчал.

Потом спросил:

— Что должно стоять первым?

— Где?

— В человеке. В правильном порядке.

Матвей посмотрел на хлеб.

— Я бы поставил сытость. Пока голодный, ничего хорошего не придумаешь.

Царь придвинул блюдо.

Матвей взял кусок, но есть не стал.

— Нет, — сказал он. — Я ведь и сытый делал. И богатые делают.

— Любовь?

— Я говорил, что люблю. После побоев тоже.

— Страх?

— Страха во мне и сейчас достаточно.

Царь опустил голову.

Они сидели по разные стороны стола, и ни один не находил ответа.

Наконец Матвей сказал:

— Может, сначала надо заметить, кому больно.

Царь поднял глаза.

— А потом?

— Не отворачиваться.

Дождь стал тише.

Матвей устал. Это было видно по тому, как он сидел: сначала прямо, потом всё ниже, словно тяжесть тела понемногу возвращалась к нему.

— Мне пора, — сказал он.

— Куда?

Он пожал плечами.

Царь позвал слугу.

Приказал приготовить комнату, привести лекаря, найти часовщика. Потом начал говорить о деньгах для приюта и вдруг остановился.

Матвей смотрел в стол.

— Что?

— Ничего, государь.

— Говори.

Нищий провёл ладонью по колену, расправляя чужую сухую одежду.

— Ты меня не отпускаешь, потому что пожалел или потому что я тебе понадобился?

Царь отпустил слугу.

Снова сел.

За стеной начали бить другие часы — низко, тяжело, с долгими промежутками между ударами.

— Сначала понадобился, — сказал он. — Теперь не знаю, как отпустить тебя под дождь.

Матвей кивнул.

Это объяснение он принял.

Перед уходом царь спросил:

— Значит, ты не веришь, что Бог может собрать нас заново?

— Верю, что может.

— Но?

— Боюсь, опять всё переставлю по-своему.

Царь стоял у двери.

— И я боюсь.

Матвей посмотрел на его руку, лежавшую на дверной ручке.

— Тогда, может, это и будет чистилище. Когда уже видишь, как должно быть, а по-старому ещё хочется.

Царь не ответил.

В коридоре ему подали папку с утренними бумагами. Сверху лежал приговор.

Он раскрыл её, прочёл первую страницу.

Потом вернул секретарю.

— Прежде чем я подпишу, приведи этого человека. Я хочу его выслушать.

Матвею дали небольшую комнату с окном во двор.

На столе поставили еду. Он дождался, пока слуга уйдёт, и достал из-за пазухи спрятанный хлеб.

Долго держал его в руке.

Потом услышал за стеной кашель.

Вышел в коридор. У двери сидел пожилой истопник, ожидавший приказаний. Матвей протянул ему половину.

— Возьми.

Тот посмотрел с удивлением.

— На кухне ещё дадут.

— Знаю.

Матвей вернулся в комнату.

На столе стояла полная тарелка, и от этого маленького поступка ничего не изменилось ни в его прошлом, ни в положении его сына, ни в судьбе старухи, у которой он украл одеяло.

Он сел.

За окном перестал дождь.

Матвей положил руки перед собой и долго на них смотрел — на всё ещё дрожащие пальцы, которые утром просил не калечить.

Потом взял второй кусок хлеба и пошёл искать истопника, чтобы спросить, как его зовут.



Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым