Уровень 2040. Глава 2

Глава 2. На заставах Москвы. 1676

Январь 1676 года навалился на Москву лютыми, черными морозами. Город замерзал, окутанный густым, горьким дымом тысяч печей, который прижимало к земле тяжелое свинцовое небо. Белый город и Китай-город тонули в огромных сугробах, сквозь которые были пробиты узкие, извилистые санные пути. Повсюду, у мясных рядов и на перекрестках, высились караульные будки со стрельцами, зорко высматривающими раскольников. Строй, установленный царем Алексеем Михайловичем, держал Первопрестольную в ежовых рукавицах: подорожные проверялись строго, а за глухое слово против новой веры можно было запросто угодить на правеж.

Фома пробирался сквозь этот заснеженный муравейник уже третьи сутки. Ноги в подшитых валенках ломило от холода, лицо обветрилось до кровяных корок, а под серым армяком, согревая грудь, лежали оставшиеся заветные серьги и кольца Иларии Елизаровны.. За это время испытал он настоящее хождение по мукам. Купца Федота на Пресне, у которого должна была укрываться Анфиса, не оказалось в живых — его подворье сожгли стрельцы еще в декабре, а челядь разбежалась кто куда.

Отогреться Фома зашел на глухой постоялый двор у Земляного вала. Здесь стоял густой запах дегтя, кислой капусты, сивухи и мокрой овчины. Народу набилось полно: извозчики, обнищавшие сапожники, казенные целовальники.
— Слыхали, парни? — хрипло басил у печи пришлый торговец, прихлебывая горячий сбитень. — На Красной площади вчера опять раскольников пытали. Тайную молельню в Замоскворечье накрыли, книги старые возами на торжище жгли. А девок их да баб, говорят, в тайный приказ свезли, потакателей ищут...

У Фомы внутри все заледенело. Он крепче сжал в кармане кулак с жемчужными серьгами. Наклонившись к одноглазому извозчику, сидевшему рядом на лавке, он тихо, маскируя московский говор под заволжское оканье, спросил:
— А про детей-то, дядя, ничего не слышно? Мальцов да девок малолетних куда девают, коли родители в бегах?
— Известно куда, — сплюнул извозчик на грязную солому. — Ежели крещены по старой вере, так в монастыри на исправление под замок. А ежели кто побогаче был, так иноземцы к себе прибирают, в прислугу или в прачки за кусок хлеба продают. Ты, малый, в Немецкую слободу сходи, на Кукуй. Там у них, за Яузой, свой закон. Каких только сирот туда из разоренных дворянских гнезд нынешней зимой не свозили...

Слово «Кукуй» ударило Фому как обухом. Немецкая слобода. Островок чужого, иноверческого мира прямо под боком у Кремля, куда православный человек и заходить-то опасался без нужды.
К вечеру, минуя бдительные стрелецкие заставы у Покровских ворот, Фома наконец дошел до Яузы. За рекой открывался совсем другой город: ровные, словно по линейке прочерченные улицы, приземистые деревянные немецкие кирхи без колоколов, обнесенные аккуратными палисадами дома. Здесь не пахло дегтем и щами — в морозном воздухе стоял чужой запах кофия и табачного зелья.

Он отыскал нужный дом — просторную двухэтажную усадьбу лифляндского торговца тканями фон Битнера — по приметам, которые шепнул ему за пару медных монет мелкий дьячок из Земляного приказа.
Фома спрятался в тени высокого дощатого забора, кутаясь в воротник армяка и не сводя глаз с тяжелых ворот. Ждать пришлось долго, пока мороз не стал окончательно сковывать пальцы ног. Наконец, боковая дверь со скрипом приоткрылась. На пустой двор вышла маленькая фигурка в чужом, слишком большом для нее сером шерстяном чепце и легком немецком платьице не по сезону. В руках девочка тащила тяжелую, неподъемную деревянную бадью с грязной водой, направляясь в угол заснеженного двора. Она шла, тяжело дыша, но её спина — напряжённая от тяжести, тонкая, слабенькая — оставалась непокорно выпрямленной, точь-в-точь как у матери, затаившейся на ветлужской круче.
Фома шагнул из тени забора, чувствуя, как бешено заколотилось сердце.
— Анфиса... Анфиса Саввишна... — едва слышно, одним дыханием позвал он.
Девочка замерла, бадья со стуком опустилась на обледенелый снег, и из-под чужого чепца на Фому глянули огромные, полные слез и внезапной отчаянной надежды зеленые глаза Илариевой дочери.

Тяжелая дубовая калитка усадьбы Битнера поддалась не сразу, глухо скрипнув на обледенелых петлях. Фома, придерживая маленькую Анфису за плечо, уверенно шагнул в сумрак просторных сеней, пахнувших незнакомыми специями, сушеными лимонами и табачным дымом. Из глубины дома, шурша тяжелыми шерстяными юбками, к ним навстречу вышла сама хозяйка — фрау Битнер. В Немецкой слободе её мужа все величали не иначе как герр фон Битнер, хотя приказные дьяки в Земляном приказе лихо вычеркивали это благородное «фон» из подорожных грамот, резонно считая, что перед государевым лицом все иноземцы — одинаковые купчишки.

Фрау Битнер, тучная немка с бледным лицом и поджатыми губами, замерла, увидев на пороге оборванного русского мужика, который крепко держал за руку её новую маленькую прачку.
— Was ist das?! Кто пускать этот Mensch в мой дом?! — её ломаный русский голос прозвучал пронзительно и испуганно. Она сердито всплеснула руками. — Анфиса! Думме девка, зафтра ловить розги! Зачем ты приводить этот лапотник? Назад, на кухню, марш!
— Не шуми, немка, — Фома шагнул вперед, заслоняя собой девочку, и его суровый, спокойный голос заставил фрау Битнер невольно отступить на шаг к изразцовой печи. — Не служанка она тебе больше. Я за ней пришел. Повоспитывала, и будет.
Глаза хозяйки округлились от негодования, на щеках выступили багровые пятна.
— Что-о?! Похищение?! Грабеж?! — закричала она, мешая немецкие проклятия с приказными московскими словами. — Их руфе ди Вахе! Стрельцы! Наш царь Алексей Михалыч делать тебе голова долой! Эта девка есть казенный подкидыш, майн муж платить за бумаги в приказ! Пошел вон, диб, вор!
Фома не шелохнулся. Он медленно вынул из-за пазухи тяжелую руку и разжал кулак прямо перед её лицом. На грубой, иссеченной мозолями коже, мягко мерцая в свете масляного светильника, легли тяжелые, украшенные отборным жемчугом золотые серьги Иларии Ивановны, а рядом с ними, вспыхнув слепящим алым огнем, покатилось кольцо с крупным, чистейшим яхонтом.

Крик фрау Битнер оборвался на полуслове, словно ей перехватило горло. Немецкая спесь мгновенно испарилась из её глаз, уступив место той самой жадной, купеческой лихорадке, ради которой иноземцы и ехали на Кукуй. Её пухлые пальцы судорожно дернулись к золоту.
— О, майн Готт... — прошептала она, её ломаный русский язык внезапно стал вкрадчивым, почти ласковым. — Это... это есть очень хороший гешэнк... подарок. Но... о, дас ист зо гефэрлих, очень опасно! Если приказ узнавать, если майн муж...
— Муж твой иноземным товаром на торжище промышляет, он в эти дела не полезет, — весомо перебил Фома, сжимая кулак обратно в замок, не давая ей раньше времени ухватить добычу. — А в приказе скажешь, что девка неслухмяная была. Пошла, мол, ввечеру на Яузу за водой, поскользнулась у проруби, да под лед течением и утащило. Бадья, мол, на снегу осталась, а девки — нету. Искали, дескать, да не нашли. Кто там проверять станет? Мало ли черни зимой тонет?
Фрау Битнер перевела взгляд с сурового лица Фомы на золото, а затем на притихшую, испуганную Анфису. Жажда наживы окончательно победила страх перед Тайным Приказом.
— Да, да... — закивала она, судорожно сглатывая слюну. — Der Fluss, река... На Яуза очень сильный лед, очень кальт прорубь... Анфиса упасть и утонуть. Полный капут. Давай... давай сюда твой цацки, мужик.
Фома швырнул драгоценности на деревянный стол. Немка мгновенно сгребла их в карман своего фартука, словно боялась, что они исчезнут.
— Забирай свой девка и геен зи вэг, уходи быстрее! Чтобы майн глаза вас не видеть через одну минута! Если вас ловить стрельцы — я вас нихьт кеннен, не знать!
— И мы тебя не знаем, хозяйка, — угрюмо ответил Фома.

Он подхватил Анфису под руку, накинул на её худенькие плечи свой запасной теплый платок и, не оборачиваясь, толкнул тяжелую дверь сеней. Они вышли в морозную, ревущую московскую метель. Позади оставался Кукуй с его деревянными кирхами, а впереди, сквозь пелену летящего снега, их ждал глухой и спасительный Владимирский тракт, уводящий назад — в заволжские дебри, к матушке Иларии.

Казалось, Владимирский тракт и ледяное русло Ветлуги позади, и до спасительных подземных нор Елевского скита оставалось всего несколько верст. Лошадка, измученная долгой дорогой, тяжело дышала, волоча дровни по глубокому насту лесной просеки. Вокруг, куда ни кинь взгляд, глухой, зловещей стеной высилась заваленная буреломом тайга. Небо стремительно темнело, обещая скорую метель.
Внезапно лошадь испуганно всхрапнула и намертво встала. Из хвойной темноты, прямо из-под заснеженных еловых лап, на дорогу беззвучно шагнули три фигуры.
Двое из них были огромными, косматыми мужиками в оборванных каторжных зипунах. Их лица заросли густыми, дикими бородами до самых глаз, и в сгущающихся сумерках лишь эти голодные, звериные глаза яростно и воровски поблескивали. Третий разбойник держался чуть позади, с ног до головы закутанный в тяжелую, грязную шерстяную шаль.
— Приехали, лапотники, — хрипло, с утробным рыком выплюнул первый космач, перехватывая поудобнее тяжелую дубину с вбитыми в нее железными зубьями. — Вылазь из саней. Живо!
Фома мгновенно все понял. Секунды не теряя, он повернулся к замершей от ужаса Анфисе, загородив её своей широкой спиной. Рука истопника судорожно нырнула в карман армяка, нащупала заветную, завернутую в холщовую тряпицу вещь — последнее кольцо Иларии Ивановны, которое он сберег.
— Прячь, Анфиска... в карман суй, молчи! — горячечно, одним выдохом прошептал он, с силой втискивая сверток в её онемевшие пальцы.
В следующую секунду Фома лихо рявкнул на лошадь, взмахнул кнутом и с голыми руками бросился прямо на космача, пытаясь выиграть для девочки хотя бы мгновение. Но силы были слишком равны тайге. Второй разбойник коршуном прыгнул сбоку — в полумраке тускло взмахнуло лезвие тяжелого топора. Глухой удар прозвучал страшно и коротко. Фома упал прямо в сырой поветлужский снег, его горячая кровь мгновенно задымилась на белом насте, а кулаки бессильно разжались. Сердце верного слуги остановилось на пороге родных мест.
Анфиса закричала, сжавшись в комок на дне саней и судорожно прижимая к груди руку с запрятанным в ней кольцом.

Космачи со смехом кинулись к мешкам в дровнях, но фигура в шали решительно шагнула вперед и грубо оттолкнула одного из них. Шаль соскользнула с её лица. Из-под нее глянуло худое, хищное, но еще молодое женское лицо с цыганским прищуром темных глаз — беглая каторжанка, жена одного из этих лесных волков. Она уперла руки в бока, окинув Анфису оценивающим, цепким взглядом. Девочка, несмотря на смертный ужас, расправила плечи и перехватила её взор своими удивительными зелеными, не по-детски строгими глазами.

— Ишь ты, зыркает как, птица сизокрылая, — усмехнулась каторжанка, мазнув грязным пальцем по бледному лицу Анфисы. Повернувшись к мужикам, которые уже делили скудные припасы Фомы, она властно крикнула: — Девку не трогать! Моя будет. Пригодится в землянке. Будет мне прислуживать, щи варить да долгими холодными вечерами разговорами развлекать, а то с вами, медведями косолапыми, с тоски сдохнуть можно.

Один из космачей угрюмо сплюнул, но спорить с бабой не стал. Разбойница с силой схватила Анфису за шиворот и рывком вытащила из саней, увлекая за собой в глухую, непроницаемую чащу заволжской тайги, где в сугробах пряталось их лихое разбойничье логово. Позади, на окровавленном зимнике, осталась стоять сиротливая лошадь и неподвижное тело Фомы, выполнившего свой обет.

Продолжение следует...