Ошибка

      Наконец Веру Васильевну из её подслеповатого домишки под снос переселили в новую квартиру в современной многоэтажке. Без головной боли из-за прохудившейся крыши, сосущего холода от просевших половиц и перекапывания огорода на зиму жить стало легче и веселее. А когда на душе хорошо и время свободное появилось, и вокруг больше хорошего замечаешь. Далеко ей теперь видно с балкона четвёртого этажа, где она, по старой привычке к земле, разбила маленький цветничок.
      Стала она замечать внизу под окнами старичка. Ну, не совсем старичка — её примерно возраста. Аккуратно одетый в светлые брюки, при пиджаке, он появлялся каждый день: то прохаживается внизу — туда-сюда, то на лавочку присядет, опёршись на палочку, и всё вверх, на окна поглядывает. Точно — её высматривает. Чтобы убедиться — осторожно ему кивнула. И он, улыбнувшись, кивнул в ответ.
     Соседей она уже знала в лицо — со всеми здоровалась, но этот был какой-то пришлый. Подозрений не вызывал — интеллигентный такой. выходя на балкон, она и ему стала кивать, на всякий случай. Он тоже отвечал — лёгким кивком, уважительно. И продолжал нет-нет да поглядывать в сторону её окон.
      В молодости Вера Васильевна особой красавицей не слыла. Внешность самая обыкновенная. Но теперь стала почаще заглядывать в зеркало. Лицо, хоть уже и со следами беспощадных сил гравитации, но без глубоких ещё морщин. Спокойный взгляд серых глаз, аккуратно подобранные волосы. И телом ещё крепка, и  осанку держит, и в движениях энергична. Проста и скромна. «А чем-то, значит, приглянулась» — усмехнулась она своему отражению и от этой мысли почувствовала себя помолодевшей.
     А однажды, выйдя ранним утром с лейкой на балкон, она, глянув вниз, ахнула от неожиданности. На асфальте огромными корявыми буквами белела надпись:
                ТЫ ЛУЧШАЯ
     Сердце сладостно забилось, напоминая о чём-то далёком, почти забытом, девичьем. Но она тут же взяла себя в руки: „Ну, это уж слишком!“
      Первым побуждением было спуститься и немедленно стереть эту писанину. Но тогда соседи без труда поймут кому она адресована. Пойдут сплетни.
      Дождавшись появления старичка, Вера Васильевна, встав на балконе в монументальную позу и сделав строгое лицо, развела перед собой ладони, вопрошая жестом: «что всё это значит?!»
     Старичок в ответ растерянно развёл руками, всем видом выражая «сам не понимаю».
      К счастью, скоро прошёл ливень и от компрометирующей надписи — „позор на мои седины!“ — не осталось и следа.
     Шло время. Инцидент потерял остроту и, вместо негодования, вызывал уже в душе Веры Васильевны улыбку. Хотя она и перестала посылать своему воздыхателю воздушные приветствия, выходя на балкон.
     Тот по-прежнему прохаживался внизу, под домом, или усаживался напротив, на лавочку и с кротким видом поглядывал на её окна.
     Ей стало его жалко, и однажды она, пойдя на мировую, вынесла ему с пылу жару пирожки с капустой. 
     На следующий день, когда она, возвращаясь из магазина, подходила к дому, дорогу ей вдруг перегородил знакомый старичок и, озорно улыбнувшись в усы, протянул из-за спины букетик полевых цветов. И сумку помог донести.
      Оказалось, его зовут Иван Фёдорович. Или попросту Иван — к чему эти китайские церемонии?
      Иногда они вечером совершали небольшой променад вокруг дома. Вера Васильевна выносила ему что-то вкусненькое. Один он оказывается, вдовец. Совсем от домашней еды отвык. И они её угощал. Приносил целлофановые пакетики с апельсиновыми дольками в сахаре, напоминающие обоим деликатес молодости — леденцы монпансье в круглых жестяных коробочках.   
      Но однажды повторился инцидент из ряда вон выходящий, чуть было не положивший конец их встречам. Выйдя по обыкновению поутру на балкон, Вера Васильевна, изменилась в лице, увидев внизу на асфальте старательно и жирно выведенное мелом:
                Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ
      — Это даже не смешно! — пробормотала она, вспыхнув лицом. — Это прямо какое-то мальчишество!
     Иван Фёдорович горемычно сидел на лавочке, понуро уставясь на содеянное. Потом, как-то потерянно, поднял голову.  Метая из глаз стрелы, Вера Васильевна, беззвучно, одними губами, высказала ему всё, что думала по этому поводу. Он, сжимая кулаки, в знак согласия мотал головой.
       И снова пошёл сильный дождь.
Видно там, на небесах, кто-то знал толк в таких делах и умел находить выход из щекотливой ситуации.
      Вера Васильевна видела, как Иван Фёдорович, неловко ковыляя, забежал в её подъезд. Как ни была она на него зла, душа её была добрая и она пошла звать его в дом. «А то — прихватит воспаление лёгких, окаянный!»
     Потом они на кухне пили горячий чай с баранками вприкуску с её фирменным вареньем из айвы с орехами. Иван Фёдорович, в её банном халате, прикрытый поверх одеялом, не сводя с неё восторженных глаз, признался, что в жизни ещё не ел ничего подобного.
     А дождь всё не унимался. Широкие лужи с лопающимися на них пузырями сливались в большие потоки, образуя бурлящие водовороты. В такую погоду добрый хозяин собаку во двор не выгонит. Оставила Вера Васильевна своего гостя ночевать.
      Утром она его потчевала творожной запеканкой с курагой и он предложил ей вечером, если погода позволит, прогуляться в парк, откуда с танцплощадки звучит весёлая музыка.
      — Спасибо, хозяюшка, пора гостью и честь знать. Надо окна проверить, закрыты ли.
      И он засобирался домой.
      Видя, как он, тяжело кряхтя, обувается, она, поднося ему стульчик, озадаченно спросила: «А как же ты, сердешный, с трудом приседая, писал на асфальте?»
      От удивления Иван Фёдорович чуть не выронил башмак и посмотрел так, что казалось, вслед за башмаком выпадут и глаза.
      — Ты серьёзно думаешь, что это я?!
      Оказалось, что он сторожил внучку от назоливого жениха, живущую этажом выше. Но теперь её родители вернулись с гастролей, и его миссия завершилась.
      Вечером он, как и обещал, пришёл. Потом ещё и ещё. Так и зачастил.
      Теперь они живут вместе, в её квартире. А его квартиру сдают внаём — хорошая прибавка к пенсии.