Трамвай номер ноль

*** Литературный абсурд ***


Утро в Москве начинается с ожидания трамвая, который не приходит, сколько ни стой на остановке. Женщина рядом держит сумку с кефиром и билет на «Собачье сердце» в театре на Никитской. Билет годился вчера, но она об этом не знает.

Я стою на углу Чистопрудного бульвара и Покровки, под табличкой «Трамвай № 0»: такого номера в природе не существует. Проверял и табличку — ее держат четыре болта, привинченные намертво. Крепче них в этом городе ничего не держится.

— Ноль, — говорит старуха рядом, невесть откуда подошедшая. — Ноль ходит по расписанию. Только расписание вчера потеряли.

В ее авоське лежит пустота, аккуратно сложенная вчетверо. Заметив мой взгляд, старуха чуть приподнимает авоську:

— Ношу с собой. На случай, если что-нибудь найдется.

Кроме старухи с пустотой и женщины со вчерашним билетом, со мной ждет мужчина в пальто, читающий свежую газету «Правда» за 1913 год. Дату я проверял. На вопрос о подписке мужчина отвечает, что оформил ее впрок — чтобы, когда все начнется, быть в курсе.

— Что начнется? — спрашиваю я.

— Трамвай, — отвечает он, переворачивая страницу.

К остановке подходит пятый, без пальто, в одной тельняшке, сквозь прозрачные полоски которой виднеется еще одна тельняшка. Внутри той проступает следующая. Посмотрев на табличку, пятый говорит:

— Опять ноль. Я вчера на нем ехал.

— Куда? — спрашиваю.

— В депо, а оттуда обратно: круг замкнулся.

— И что там, в депо?

— Ничего, только вагоны стоят без кондукторов, потому что кондукторы ушли в трамвай, который не приехал.

У женщины вздрагивает сумка с кефиром. Она начинает плакать, а старуха протягивает ей пустоту — «развернуть, завернуться, успокоиться».

Женщина отказывается, но рук не отводит. Потом все-таки берет пустоту, расправляя ее перед собой, как шарф. От сгибов тянет теплом, нафталином и чужим детством.

— Хорошая, — говорит женщина. — Где брали?

— В трамвае, — отвечает старуха. — В том самом, который не приехал.

Мужчина с «Правдой» поднимает глаза поверх газеты, придерживая пальцем лист:

— Позвольте, если трамвай не приехал, как вы в нем ехали?

— А я и не говорю, что ехала, — отвечает старуха. — Я говорю, что брала. Брать можно и не ехавши.

Мы все киваем, пока над остановкой задом наперед пролетает ворона, каркая не «кар», а «ра-а-а-к».

От ее карканья у меня в кармане начинает звенеть мелочь. Достав монету, я читаю: «Один трамвайный билет. Недействителен. Действителен. Недействителен».

— Это Хлебников, — говорит мужчина в пальто. — У него тоже были монеты, которые не решались, быть им или не быть.

— А вы откуда знаете?

— Я — председатель земного шара. А вы — мой заместитель. Поздравляю.

Не помню, чтобы меня назначали, но монету почему-то не убираю — держу ее перед мужчиной на раскрытой ладони. В Москве многих назначают без согласия — на должности, которых нет, в несуществующие учреждения, с окладом в пустоту из авоськи.

— Тогда я требую отпуск, — говорю я.

— Отпуск вам уже предоставлен в 1913 году. С тех пор вы в нем и находитесь.

Больше века я получаю отпускные мелочью, которую некуда деть, и трамвайными билетами, на которых нельзя ездить. Получаю здесь, на углу Чистопрудного бульвара и Покровки, где стою, сколько себя помню, в ожидании трамвая, который не приедет.

Подходит шестой, в костюме, при галстуке. Держится так, будто знает расписание, но не скажет ни слова. Переведя взгляд с таблички на нас, затем снова на табличку, он произносит:

— Трамвай № 0 отменен.

— Как отменен? — хором спрашиваем мы.

— А так: его никогда не было, это была ошибка в расписании, опечатка — вместо нуля должна была стоять цифра «нисколько».

— Такой цифры нет, — говорит мужчина с «Правдой».

— И трамвая тоже нет, — соглашается шестой. — Вот и получается: нисколько трамваев по нисколько маршруту. Полная гармония.

Женщина с кефиром перестает плакать, но, прежде чем заговорить, еще раз втягивает воздух:

— А как же театр?

— Театр? — Шестой пожимает плечами. — А что театр, на Никитской и без вас справятся: там играют не то, что написано, а то, что не написано. Так что вы ничего не пропустили — вы и не должны были прийти.

Женщина медлит, опустив глаза на сумку, потом кивает и уходит — не в сторону театра, просто прочь от остановки. Кефир она так и не открыла. Билет, однако, не выбрасывает, а, постояв, прячет в карман пальто — поглубже, будто боясь, что он еще пригодится. Когда она проходит мимо дома на Чистопрудном, тот на секунду чуть просвечивает. Впрочем, через туман трудно разобрать.

— А мы? — спрашиваю я.

— А вы стойте, — говорит шестой. — Это ваша работа, вам за нее платят пустотой.

— Кто платит?

— Тот, кто держит авоську.

Старуха улыбается, взбалтывая свою пустоту. Прежде чем заговорить, дает ей улечься:

— Хотите, поменяемся? Вы мне — мелочь, я вам — пустоту. Только учтите: мелочь у вас все равно не звенит, а пустота у меня все равно не кончается.

— Согласен, — говорю я, все еще держа ладонь раскрытой.

При обмене пустота оттягивает мне руку, как чугунный шар. Прежде чем сунуть ее в карман, приходится перехватить поудобнее.

Мелочь у старухи действительно не звенит: она ссыпает ее в авоську, где прибавляется места, хотя ничего оттуда не вынули.

Мужчина с «Правдой» складывает газету, совмещая края, прежде чем обратиться к нам:

— Ну, мне пора: меня ждут на Старой площади.

— В каком году? — спрашиваю я.

— В том же, что и вас, — в отпускном.

Он уходит. Вслед за ним шестой направляется к тележке с надписью «Нисколько мороженого», оставляя меня одного на остановке.

Тележка скрипит на ходу и слегка подтекает: по ее боку тянется тонкая струйка, и капли, падая, застывают на асфальте белыми кляксами. От тележки тянет холодом, от которого хочется застегнуть пальто, и продавца не видно, только надпись.

Из-под земли, впрочем, доносится глухой гул, будто внизу идет трамвай № 0, которому наверху нет места. Он не приедет: приезжать некуда, хотя гул под ногами не стихает.

Я сажусь на скамейку под скрипящей табличкой. Ветер дует не с Москвы-реки, а в Москву-реку, унося все, что должно приплыть.

Пустота тяжелеет в кармане, пока я не достаю ее, чтобы развернуть. Среди сгибов нахожу записку с чужим почерком. Узнаю его сразу, как узнавал всегда, еще прежде, чем прочитываю:

«Не жди. Приеду. Не приеду. Это одно и то же. Хлебников».

Вместо букв в подписи летит задом наперед птица, каркая «ра-а-а-к», как та ворона над остановкой. Сложив записку, я убираю ее в пустоту, а пустоту — обратно в карман, уже чувствуя, как теплеет скамейка.

Солнце здесь ни при чем: в Москве его только предполагают, а меня обдает своим отсутствием трамвай, который не приехал, — проходя мимо.

Я продолжаю сидеть в ожидании: за эту работу платят пустотой, которой у меня хватает с избытком.

Трамвай не приедет, это я знаю точно, но кто-то ведь должен его ждать, чтобы остановка не превратилась в простой угол улицы. Без ожидающего перекресток ничего не обещает. Здесь можно пройти мимо, даже не замедлив шага.

А у нас, в Москве, ничего происходит каждый день по расписанию. И ворона над остановкой, описав круг, возвращается — каркая не «кар», а «ра-а-а-к», — чтобы это расписание не потерялось окончательно.