Crime and Punishment number two 12 глава

Глава двенадцатая

В тот день Соня пришла без тетради.

Я заметил это сразу, но обрадовался: значит, не работать.

На столе лежали исписанные листы. Я сгреб их, освободил место, хотя она ещё не сняла платок.

— Чаю?

— Не надо.

— Вода уже горячая.

Она посмотрела на чайник.

— Тогда немного.

Я налил. Спросил о детях. Рассказал, что Разумихин нашёл ещё один заказ, на этот раз вполне приличный. Всё говорил и говорил, потому что Соня молчала, а мне хотелось, чтобы она наконец улыбнулась.

После вечера у канала прошло несколько дней. Я не возвращался в Лондон, не трогал библиотечный листок и считал это терпением. На самом деле я ждал, что Соня сама заговорит об отъезде.

Она села, положила ладони на колени.

— Томас, мне нужно вам сказать.

Я сразу подумал: не поедет.

И приготовился быть великодушным.

— У меня будет ребёнок.

Я услышал каждое слово. Но какое-то время они не складывались.

В комнате было тихо. За окном гремела телега, потом проехала, и я вдруг отчётливо услышал, как потрескивает фитиль лампы.

— Вы уверены?

Соня кивнула.

Я посмотрел на её платье.

Она заметила и чуть отодвинулась от стола.

Мне захотелось поправить что-нибудь. Передвинуть чашку, убрать листы. Вместо этого я спросил:

— Чей?

Соня не ответила сразу.

Я уже знал.

— Родиона Романовича.

Я встал.

Стул ударился о стену. Звук получился громкий, грубый, и я немедленно почувствовал себя человеком, который начинает скандал.

— Когда?

— До вас.

Я прошёл к окну.

Во дворе женщина вытряхивала половик. Ударяла им о перила, переворачивала и снова ударяла. Я смотрел на облачко пыли и ждал, что Соня скажет ещё что-нибудь — такое, от чего всё станет другим.

Она молчала.

— Вы ведь… — начал я.

И остановился.

— Что?

Я повернулся.

— Вы с ним тогда ещё не были знакомы.

Соня подняла на меня глаза.

Не возмутилась. Даже не сразу поняла, что я сказал.

Я указал на роман.

— Там вы встречаетесь позже. После…

После смерти её отца.

Я не произнёс этого, но она поняла.

— Мы познакомились раньше, — сказала Соня.

— Насколько раньше?

— Томас.

— Я просто хочу понять.

Я потянулся к книге. Она лежала на краю стола; достаточно было придвинуть её, найти нужное место, прочитать вслух. Все подробности были у меня в памяти, но мне понадобилась страница. Предмет, на который можно сослаться.

Пальцы уже коснулись обложки.

— Не надо, — сказала Соня.

Я не убрал руку.

— Здесь иначе написано.

Она посмотрела на мою ладонь.

— Я вам говорю, что было.

В этом и заключалось самое страшное: я ей верил.

Верил сразу, без доказательств. Но рядом существовало другое чувство — мелкое, упрямое: меня обошли, со мной не посоветовались. Пока я представлял себе Соню, пока жалел её на семинарах, она жила какой-то жизнью, о которой мне не сообщили.

— Он знает?

— Пока нет.

— Почему?

Соня сцепила пальцы.

— Я вам сначала сказала.

Это должно было меня остановить.

Я сел.

Чай перед ней совсем остыл. На поверхности плавала маленькая чаинка, и я вдруг захотел её убрать. Наклониться, взять чашку, налить свежего. Сделать что-нибудь, после чего снова можно будет считать себя добрым человеком.

Но спросил:

— Вы его любите?

Соня закрыла глаза.

Ненадолго. Только чтобы собраться.

— Я сейчас не могу вам всё объяснить.

— А мне что делать?

Она посмотрела на меня.

— Не знаю.

Я ждал другого ответа. Что я нужен. Что она выбрала меня. Что ребёнок ничего не меняет — хотя именно этого сказать она не могла.

— Вы ведь знали, когда я предлагал уехать.

— Я ещё не была уверена.

— Но подозревали.

— Да.

— И молчали.

Соня медленно встала.

— Вот теперь сказала.

Я испугался, что она уйдёт.

— Подождите.

Она остановилась возле стула.

Я должен был просто подойти. Не обещать ничего, чего не понимал. Сказать, что испугался и мне нужно время.

Вместо этого я произнёс:

— Мы всё равно можем уехать.

Соня смотрела на меня.

— Там есть врачи. Помощь. Моя мать…

Я остановился. Ещё недавно не решался сказать матери, что мне нечем платить за комнату. Теперь собирался привезти к ней беременную женщину и говорил об этом так, будто уже всё устроил.

Но отступать не хотелось.

— Я справлюсь.

— С чем?

— С этим.

Она опустила глаза.

Я посмотрел туда же — на её руки, на платье.

— Я не так сказал.

— Я слышала.

— Соня…

— Вы ещё ничего не знаете. А уже справились.

Она произнесла это устало, без злости.

Я впервые подумал, как долго она собиралась сюда прийти. Как сидела передо мной, пока я рассказывал про новый заказ и радовался, что она принесла себя, а не тетрадь.

Я подошёл к ней.

— Простите.

Она не отступила, но и не подняла головы.

— Я растерялся.

— Я тоже.

Эти два слова почему-то сделали всё ещё тяжелее.

До сих пор я видел в ней человека, который знает правду и теперь должен выдать её мне в удобном виде. А она сама стояла посреди этой правды, бледная, с заломленным краем платка между пальцами.

— Сядьте, — сказал я.

Она покачала головой.

— Мне домой.

Я хотел взять её за руку. Не решился.

— Я провожу.

— Сегодня не надо.

Это она уже говорила раньше. Тогда я сердился, что мне не позволяют помочь. Теперь не мог даже на это рассердиться.

Соня подошла к двери.

— Только к нему не ходите.

Я поднял голову.

— Почему вы решили…

Она посмотрела на меня.

Я замолчал.

— Я сама скажу, — произнесла она. — Это мне говорить.

Я кивнул.

Она ждала.

— Хорошо, — сказал я.

И открыл дверь.

После её ухода я долго не двигался.

На столе стояла нетронутая чашка. Я взял её, понёс к кувшину, потом вернулся и поставил на прежнее место.

Открыл роман.

Не там, где Соня знакомилась с Раскольниковым. В конце.

Я читал о том, что должно было связать их после страдания, и искал щель, ошибку, хоть одно слово, которое позволяло бы мне вклиниться между ними.

Потом увидел собственные пальцы на странице.

Закрыл книгу.

Старуха была жива. Лизавета жива. Мармеладов вечером возвращался домой, стыдился дочери, просил прощения. Я уже несколько недель принимал эти перемены как доказательство того, что книга не распоряжается людьми.

И только теперь, когда перемена причиняла боль мне, захотел заставить Соню вернуться на страницу.

Разумихин вошёл без стука.

— Завтра с утра можете?

Я посмотрел на него.

— Что?

— К заказчику. Два места неясных. Я пообещал, что придёте.

— Могу.

Он заметил чашку. Потом отодвинутый стул.

— Худо?

— Ничего.

Разумихин постоял.

Я вдруг спросил:

— Он часто к ней ходит?

— Кто?

— Раскольников.

Он нахмурился.

— У неё спросите.

— Спросил.

— Тогда чего у меня?

Я отвернулся.

Разумихин взял со стола перевод, перелистнул. Собирался что-то сказать о работе, но передумал.

— Вы сейчас лягте, — произнёс он. — Вид у вас скверный.

— Не хочу.

— Ну, не хотите — сидите.

Он пошёл к двери, потом остановился.

— Только глупостей не делайте.

Мне стало противно. Неужели это было видно каждому?

Я не собирался идти к Раскольникову.

Повторял это, пока застёгивал пальто. Потом — пока спускался. Мне нужно было пройтись, прийти в себя. Соня просила не говорить ему, и я не стал бы говорить.

У канала я остановился.

Вчера здесь всё казалось началом. Теперь я смотрел на воду и перебирал недавние разговоры, отыскивая то, чего не замечал.

«Она устала. Сегодня недолго сидите».

Его голос. Его право знать.

Я сжал перила.

Хотелось заставить его хоть раз оправдываться передо мной.

Я пошёл дальше.

У дома Разумихина меня ждали.

Раскольников стоял в тени ворот. Увидев меня, выпрямился.

Несколько секунд я не мог понять, почему он здесь. Ведь это я всю дорогу удерживал себя от того, чтобы идти к нему.

— Вы откуда? — спросил он.

— Гулял.

Он посмотрел на моё лицо.

— Софья Семёновна была у вас?

Я почувствовал, как напряглись плечи.

— Что вам нужно?

— Поговорить.

— О чём?

Он подошёл ближе.

— Вы собираетесь её увезти?

Я вспомнил, как Соня стояла у двери и ждала моего обещания. Она просила не говорить о ребёнке.

Я не сказал.

Я только спросил:

— А вы мне запретите?

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым