Болтливый рассказ

БОЛТЛИВЫЙ РАССКАЗ
(Из серии «Петрович и Башковитенька»)



***
Утром Петрович, ожидая Башковитеньку на сеанс музыки, листал альманах калининградской поэзии. Стихи каждого автора сопровождались их фотопортретами. Поклонник классической литературы, он невольно думал: «Когда смотрю на портреты авторов ХIХ века, и даже ХХ века, на ум приходят какие-то их краткие характеристики, иногда даже однословные. Например:
Достоевский – сопричастность.
Чехов – спокойное достоинство.
Толстой – нормальный мужик.
Иногда слов побольше, но – все равно – кратко.
Гоголь: «А я и сам не знаю, какая у меня душа: русская или хохляцкая».
Горький: земное тяготит, но оно неотвязно.
Похожие впечатления и от изображений поэтов.
Державин – поэт, вельможа просвещенный.
Пушкин (портрет кисти Ореста Кипренского) – небесная прозрачность…
Тот же Кипренский создал портрет гусара Давыдова; Евграф он или кто-то еще из Давыдовых –точно неизвестно, но в массовом сознании он ассоциируется с тем самым Денисом Давыдовым… тем самым… Ассоциация при взгляде на портрет: «Завтра на коня, но сегодня я с вами».
Сумароков (портрет кисти Антона Лосенко) – на подъеме волны вдохновенной.
Лермонтов – Увы, он счастия не ищет.
Некрасов – «Да не робей за отчизну любезную!» или «Быстро лечу я по рельсам чугунным, думаю думу свою»
Маяковский – «А вы ноктюрн сыграть могли бы?»
Анна Ахматова (портрет кисти К.С. Петрова-Водкина) – Я не поэтесса, я поэт.

Петрович листал альманах и думал: «Глядя на портреты этих авторов, я не могу сформулировать ничего краткого… не складывается… А что складывается?
В воображении какой-то поток странных слов…» Все авторы имеют какое-то сходство между собой, некоторый общий отпечаток… профессиональный? личностный? мировоззренческий? местный?
Рисовался в воображении какой-то обобщенный «Портрет местного литератора». Петрович назвал его Страницианф Типографавич (Тиражирович?) Здешников. Во взгляде читается что-то гипнотическое. Этот Страницианф наговаривает полушепотом:
- Сомневаетесь?.. А зря… Для вас пишем… Легко, думаете? Сами бы попробовали…»
Во взгляде его мерцают и вспыхивают далекие огоньки; он продолжает:
- Внимательно читать надо… вчитываться… Вот взять для примера хотя бы мою прозу… (О стихах я промолчу, это уж само-собой) … Я ведь каких только дум не передумал… в какие дали духом не уносился, в какие глубины разумом не проникал… И ведь все – на основе жи-из-нен-ных впечатлений… а вы как думали? Эх, да все разве расскажешь? Тут поверхностно мыслить нельзя – ни-ни!.. Недопустимо… сами ж знаете: время нынче непростое (мы ж люди-то взрослые). Ответственность нешуточная… Час пробил… Скоро второй пробьет… ухо востро держать надо! Тут выводы сами собой напрашиваются…
Взгляд «обобщенного портрета» не оставляет сомнений, что выводы, конечно уже заранее согласованы (с теми, с кем следует) и выводы правильные.
Как бы переходя к… к… (куда-то туда… в многослойность) он говорит:
- Условимся так: что попало – не читайте! Меня читать – само-собой: это другое дело. А чепуху всякую (вы поняли, о ком я) читать незачем. Более того: это не только не полезно, но вредно… крайне вредно… опасно… Сейчас настоящая литература нужна. А мы не подведем… к нам уже и молодые подтягиваются… Есть перспективные… не все, конечно…
«Властители дум, - подумал Петрович, - духовные вожди, не иначе».

***
В этот момент – звонок в дверь. На пороге Виктор, приветствует. Хозяин говорит:
- О, мой добрый вестник! Прошу! Есть новости? С чем пожалуете?
- С зачехленной гитарой, учитель. Оснащен также и нотной тетрадью.
- Тетрадь в хозяйстве пригодится, но советую смотреть на нее не как на шпаргалочку-выручалочку, а как на конспект. Развивайте музыкальную память – и на слух, и на нотную запись.
- О, почтеннейший мастер, и то и другое для меня весьма нелегко. Вокруг так много шума.
- Вибрации, знаешь ли, - заметил Петрович неопределенно-задумчиво. 
- Я помню, когда заселился в Систертауне в пятиэтажку, окно было с видом на осиновую рощу. Это по осени был очень трогательный вид. Но любовался я им недолго. Тогда там быстро строили эти длинные пятиэтажки, и уже в следующем сезоне я смотрел из окна не на золотую рощу, а на серую стену. Но это еще полбеды. Стакан яда добавили белые птицы чайки с одного из наших ближайших великих озер.
Они коварно нападали на каньон между пятиэтажками в самый неподходящий момент – в пять утра, когда самый качественный утренний сон. Как они лаяли! Просто по издевательски… упиваясь безнаказанностью. Они обрушивались с высоты и оглушительно орали. Их несметные стада, пройдя вдоль длинных фасадов, взмывали вверх, ложились на обратный курс и снова оглушительно лаяли.
Я тогда думал: не лучше ли мне было бы быть глухим?
- Может быть стоило закрыть форточку? – неуверенно предположил Петрович.
- О, мастер, Ваш совет уже тогда был бы запоздалым: форточку мне удалось закрыть с первой попытки. Это не помогло. Кстати, с великого озера дуют такие сильные ветры, что в комнату даже сквозь закрытые окна с берега наметает целые сплошные песчаные ковры. После такого ветра на полу песок лежит слоем до миллиметра. А ведь песок – это частицы, материальные, а звуки – вообще волна невещественная; она сквозь любую щель войдет.

***
- Знаешь, я сейчас просматривал альманах местной литературы. Там тексты с портретами авторов. Вспоминал и мысленно сравнивал их с портретами классиков. И тоже думал об их, так сказать, звучании – тех и других. Сравнения получались не в пользу наших современников. Например, Лермонтов говорит: «В моей душе, как в океане…» Коротко и емко. А что говорит наш Терещенко?
- Он говорит так, - моментально откликнулся Виктор, - Вот вы все Вострякова читаете… хм… Не надоело? А читать-то меня надо. Я – дело совсем другое. Талант-то у кого? Не у него же… Настоящий-то автор кто?»
Так, с проницательным прищуром, отвечал Виктор за поэта Терещенко; в роль вошел. 
- Что-то вроде того, - согласился Петрович. - Его интонация. А вот когда ты говорил о роще золотой, я вспомнил еще одного классика.
- Сергея?
- Ага. У него роща, над ней журавли, - Петрович поднял глаза к небу. 
- Тут напрашивается сравнение: журавли и чайки, - живо откликнулся Виктор, - по крайней мере – по моему опыту. 
- Мой юный друг, ходы наших мыслей удивительно совпадают. А как ты к этому поэту вообще относишься?
- В юности был увлечен и очарован его стихами, а сейчас… Пожалуй, немного прохладней.
- Да… А я недавно раскрыл наобум сборник его стихов и попал на стихотворение, в котором он задается вопросом, кто все-таки первый поэт России: я или Маяковский?
- Это тогда их занимало… многих… Наверное, тех людей мы, нынешние, плохо понимаем.
- Я не обобщаю… А «тогда», это знаешь, когда? Там дата есть, тысяча девятьсот двадцать пятый год. Автору тогда уже не много до последней черты оставалось. До рокового декабря.
- Трагические судьбы…
Петрович хотел, было, еще спросить мнение Виктора о том, что и как для него звучит при взгляде на портрет Есенина, что такого лаконичного и выразительного он слышит, но решил сменить тему. Спросил:
- А ты по телефону голоса хорошо узнаешь? Я заметил, что ты, когда на звонки отвечаешь, первым делом говоришь: «Представьтесь, пожалуйста».
- Твоя правда, о внимательнейший. У меня с распознаванием голосов и в самом деле есть затруднения. Но я считаю, что дело не во мне, просто у большинства собеседников дикция дремучая. Они ж не говорят, а бормочут, мямлят, гундосят, бубнят и тараторят. Все, что могу точно распознать: мужской голос или женский.
- А кстати, - оживился Виктор, - вот еще история из тех же времен, когда про рощи, ручьи и свирели. Слышу я через раскрытое окно пятиэтажки женский голос зовет: «Толька!» На зов сосед откликается. Через какое-то время другой женский голос «Батька!» или «Дядька!», откликается опять тот же сосед. Естественно, думаю, что мужика зовут дядя Толя, Анатолий.
- И что же, он не Анатолием оказался?
- Не то слово! Со временем выяснилось, что не дядька и не Толька. Он либо Адька, либо Долька; Адик или Долик, что в данном случае - одно и то же – Адольф. Адольф Нилович.
- С нами крестная сила! – Петрович перекрестился, - Догадываюсь, где тут собачья могила. Он, наверное, тридцать восьмого года рождения?
- Именно так. Тогда немецкие имена в моду вошли.
- Да, мне один заезжий немец рассказывал о тех временах. Он в прошлом москвич, но потом, в тридцать каком-то году их семья сменила место жительства и гражданство, переехали в Детмельд. Не обошел и тему советско-германской дружбы «на полном доверии». Он говорил: «Сталин был уверен, что ручной Гитлер у него в кармане».
- Нам-то с именами повезло, а родились бы в поколении наших дядьев, были бы сейчас какими-нибудь Дитрихами, Куртами, Отто, - Виктор слегка поежился.
- А девочкам-то каково? Лежит такая в колыбельке – невинный ребенок, а сама уже Гертруда. Как будто уже на скотобойне работает.
- Не, Петрович, с Гертрудами история другая. Гертруда это – сокращенно – Героиня труда. Типично русское имя, советское. У моей одноклассницы, мы ее звали Леночка, полное имя было Елена Леникаровна. Леникар – Леник, полностью – Ленинская Красная Армия.

***
В это время подошла кошка и стала принюхиваться в Витиному пакету.
- Во! – сказал Петрович, - Мурка нашей темой заинтересовалась.
- О! – легонько хлопнув себя по лбу, сказал Виктор, - Я за разговором забыл, я ж ей от Серого пескариков принес. Петрович, он тебе привет передает. Сейчас, Мурочка.
Виктор достал небольшой пакет и высыпал рыбок в муркину миску. А Петрович спросил:
- Как жизнь у Серого-то? Есть новости?
- Нет, вроде, у самого все стабильно, но говорил про неприятности у племянника, тот в Череповце ногу сломал.
- Кому?
- Хм? Кому? Себе.
- И понесли ж его черти в Череповец. Себе ногу и здесь мог бы сломать.
- Да вот так как-то… А кстати, Петрович, как будет Мурка по-немецки?
- Как бы назвали ее сентиментальные freulein или штурмовики-чернорубашечники, не знаю, может быть Sieg-Heilen? А романтик-фантаст Гофман звал своего кота просто Мурр. Вот представляешь, если б твою племянницу звали не Лиза, а Эльза? Для нашего слуха – не имя, а бритва какая-то острая. Я б тогда поостерегся к ней по имени обращаться.
- Хотя, знаешь, - продолжал Петрович, - у нас и без немцев свои сюрпризы по части имен встречаются. Я как-то еще в Ельске иду по коридору заводоуправления, читаю таблички на дверях кабинетов. На одной вижу: должность, фамилия простая русская, а имя-отчество какое-то неслыханное. Делаю пару шагов и ловлю себя на том, что это имя я вспомнить уже не могу; два шага и забыл. Мерещится что-то ни с чем несообразное, не то Арчибальд Арбалетович, не то Аполлон Медальонович. Что за лихо, думаю? На обратном пути читаю: Мельников Авенир Ардальонович.
- Да, имена редкие, особенно это отчество. А у меня свой курьез был – с письменными именами, точнее – с фамилиями. Это на практике в Полотновске было.
- Сказывай!
- Я, как ты знаешь, всю жизнь читать люблю. Вот и там записался в библиотеку и вечерами что-нибудь почитывал – научно-популярное, художественное. И вот уже ближе к концу практики тамошняя библиотекарша просит меня переписать плакатным пером на полуватман список активных читателей.
Она пошутить любила, говорит: «Все вы – мужчины одинаковые. Уедете и нас забудете. Хоть бы на память что-то оставили. Как книжечки читать, так – все первые. А вот мне, например, список читателей написать надо, так вас не допросишься. А я плакатным пером, как курица лапой пишу; что делать прикажете? На вас надеяться?»
Ну я взял у нее рукописный список, получил бумагу, инструменты, перекинулись шуточками, пошел, написал, сдаю. Когда, дописывал, удивился: две последние фамилии – литовские на «-те» заканчиваются. В наших-то краях это не такая уж редкость (Бируте Петриките, Янкаускайте, окончания на -айте, -юте, -уте). А там-то вдали от Прибалтики они откуда? А тут вижу: Пашите, Сепите… Ну а мне что? Что дали, то и переписал, рассусоливать-то некогда.
Подал готовое, выслушиваю благодарность, прощаемся, иду на выход. Только дверь отворил, в спину тревожный оклик: «Виктор Евгеньевич!» Оглядываюсь, на лице женщины рот и глаза колечками, бровки дугами.
- Да? – говорю, - Светлана Геннадьевна?
- Но… это же… Вы же ошиблись…
- Правда? Не заметил. Я перечитывал, ошибок не нашел.
- Две последние фамилии – Пашина и Сенина, а у вас…
Возвращаюсь к столу, еще раз читаю рукописный список, убеждаюсь: синим по белому шариковой ручкой написано «Пашите», «Сепите». Никаких «-на» в окончаниях там бы самый внимательный не прочел. Светлана Геннадьевна, изволите ли видеть, «скоропись» применила.
- То-то я и удивлялся, - говорю, - откуда в здешних краях литовские фамилии? Светлана Геннадьевна, Вам бы каллиграфическим почерком писать… тогда бы я ни за что не ошибся… А тут у Вас… хм… сами видите… У Вас здесь «а» открыто сверху, как «и», а крючок сверху почему-то с петелькой; это же буква «е» получается. «А» искусно замаскирована под «е». Разве – нет?
- Да, вижу… Что ж теперь делать?
- Да не расстраивайтесь, - говорю, тушь-то есть, исправлю. Эти пять букв можно бритвой аккуратненько срезать, а на их место правильные вписать.
- Да, - сказал Петрович, - я когда-то сам придумал скоропись. Она была очень проста: одна буква – одно движение. Ну чисто, чтобы бегло записывать; на слух, например. Только буква «б» так не получилась, ее все же пришлось в два движения писать. Можно бы и в одно, но мне не нравилось, что в одно движение она слишком уж на шестерку похожа…
- Ну-с, - снова сменил тему Петрович, - не пора ли инструмент расчехлять? Давно я твоих си-бемолей не слышал. Соскучился. А то, пока мы тут мямлим да рассусоливаем себе беспечно, а в это время по улицам Авениры разгуливают безнаказанно… с Гертрудами под ручку.
- И то! – ответил Виктор, и начал распаковывать гитару к занятию.
- Avenir, кстати, французское слово, - заметил он.
- Переведешь?
- Avenir - по-русски – будущее.