Crime and Punishment number two 14 глава

Глава четырнадцатая

Никто не ответил.

Соня стояла возле стола. Пистолетный футляр лежал рядом с её тетрадью, и от этого соседства мне становилось дурно.

— Никто не ранен, — сказал я.

Она посмотрела на мои колени.

— Вижу.

— Доска сломалась. Я упал, и…

Я остановился.

До сих пор мне казалось, что случайность нас оправдывает. Что можно подробно объяснить, как именно всё обошлось, и Соня постепенно успокоится.

Она повернулась к Раскольникову.

— А вы?

— Что я?

— Вы тоже упали?

Он опустил глаза.

Соня собрала листы.

Один упал под стол. Я наклонился за ним одновременно с ней, и она отступила, пропуская меня.

На листе было несколько моих исправлений. Вчера мне хотелось поскорее закончить этот перевод, чтобы остаться с ней вдвоём без работы между нами.

Я протянул страницу.

Соня положила её в тетрадь.

— Я допишу. Завтра передам через Дмитрия Прокофьича.

— Вы не придёте?

— Нет.

Раскольников взял футляр.

— Я пойду.

— Подождите, — сказала она.

У меня сжалось горло.

Даже сейчас, после всего, я первым делом подумал: его оставляет.

Соня посмотрела на меня.

— Мне нужно с ним поговорить.

Я стоял у двери. Мог выйти сразу, не заставляя её повторять.

Но заставил.

— Пожалуйста, Томас.

На лестнице было холодно.

Я спустился на несколько ступенек, потом остановился. Слов не слышал, только голоса. Её — тихий, ровный. Его — короткий вопрос.

Я понял, о чём она говорит.

Сел на ступеньку.

Было что-то невыносимое в том, что я знал содержание разговора и всё равно не имел в нём места. Там находился ребёнок, которого ещё никто не видел, и уже соединял их теснее, чем меня с Соней соединяли все мои поступки.

Я поднялся.

Спустился во двор.

И только там перестал прислушиваться.

Разумихин нашёл меня у ворот.

— Вы к заказчику идёте или нет?

Я смотрел на его сапоги. На одном разошёлся шов.

— Простите. Забыл.

— Что забыли?

— Про утро.

Он посмотрел внимательнее.

— Где испачкались?

— Упал.

— Вижу, что не купались.

Я промолчал.

Он взял меня за локоть и повернул к свету.

— Что случилось?

Сказать ему было страшнее, чем Соне. Соня могла отвернуться. Разумихин, я чувствовал, сначала потребует всех подробностей, а потом заставит выслушать то, чего я не хотел слышать.

— Мы стрелялись.

Он отпустил мою руку.

— Кто?

Я назвал.

Разумихин оглянулся на дом. Сделал шаг к воротам.

— Они сейчас разговаривают, — сказал я.

— Кто?

— Соня и он.

Он остановился.

Несколько секунд смотрел на меня, тяжело дыша.

— Вы что, оба решили, что остальные для того живут, чтобы вас потом хоронить?

Я отвернулся.

Он выругался. Не громко — от усталости.

Потом спросил:

— Ранены?

— Нет.

— Оба?

— Да.

Он выдохнул, потёр лицо.

— Перевод где?

Я поднял глаза.

— В комнате.

— Принесите.

— Сейчас?

— Нет, через год. Люди ждут. Я за вас поручился.

Мне захотелось возмутиться. После того, что случилось, он требовал какую-то тетрадь.

Потом я понял, что именно это и мог сейчас для меня сделать.

Когда я поднялся, Соня уже ушла.

Раскольников сидел на краю кровати. Футляра на столе не было; он стоял у его ног.

Я взял перевод.

Родион поднял голову.

— Вы знали.

Это не было вопросом.

Я кивнул.

Он посмотрел на свою руку, словно искал на ней след.

— И всё-таки пришли утром.

Мне стало жарко.

— Вы тоже пришли.

— Я не знал.

Я прижал тетрадь к боку.

Он мог бы ударить меня этими словами ещё раз. Сказать, что я сознательно хотел оставить ребёнка без отца. Я уже приготовился защищаться.

Но Раскольников только покачал головой.

— Какая теперь разница.

Я посмотрел на него. Он сидел сгорбившись, и я впервые за утро не захотел, чтобы ему стало хуже.

— Она куда пошла?

— Домой.

— Что сказала?

Он поднял глаза.

Я понял, что опять спрашиваю лишнее.

— Забудьте.

День пришлось прожить.

Заказчик читал медленно. Дважды переспросил одно и то же, заставил объяснить выражение, которое я сам вчера считал удачным. Я объяснял, сидя на краешке стула, и время от времени видел вместо его лица белую щепу на столбе.

Он отсчитал деньги.

Разумихин забрал свою часть и вышел вместе со мной.

— Завтра продолжите, — сказал он.

— Не знаю.

— Знаете. Начали — продолжите.

Он не простил меня. Это чувствовалось в каждом слове. Но и бросать не собирался.

Я почему-то едва не заплакал.

К вечеру вернулся Раскольников.

Без футляра.

— Отдали? — спросил я.

Он кивнул.

Я хотел спросить о часах, но промолчал.

Он сел возле окна. Я остался за столом. Между нами лежал роман.

Некоторое время мы смотрели каждый в свою сторону.

— Я к Порфирию пойду, — сказал он.

Я повернулся.

— Когда?

— Завтра.

— Что скажете?

Раскольников провёл пальцем по подоконнику.

— Что с топором приходил. Зачем приходил.

— Он и так знает.

— Догадывается.

Я вспомнил вопросы Порфирия, его терпение, то, как он пододвигал ко мне вещи, давая возможность самому выбрать, о чём заговорить.

— Знает, — повторил я.

Раскольников пожал плечами.

— Тогда меньше рассказывать.

Мне захотелось отговорить его. Не потому, что я считал признание ошибкой. Я испугался того, что он сейчас делает что-то, чего я сам ещё не сделал.

— Вы из-за Сони?

Он посмотрел на меня.

— Я к старухе из-за себя ходил.

Потом встал.

У двери остановился.

— Про сегодняшнее тоже скажу.

Я кивнул.

Он ушёл, а я остался с книгой и очень ясным пониманием: ещё несколько часов — и Порфирий услышит обо мне от другого человека.

Библиотечный листок я вынул из тетради.

Он лежал между чистыми страницами, почти прозрачный на сгибе. Я завернул его в полотно и спрятал за подкладку пальто.

Роман взял с собой.

Я мог бы сказать, что решил наконец довериться Порфирию. Это было бы не совсем ложью. Но мне ещё хотелось прийти первым. Самому объяснить, подобрать слова, не оказаться человеком, которого разоблачили.

На лестнице я остановился и чуть не вернулся.

Потом пошёл дальше.

Порфирий собирался уходить.

На столе лежала шляпа. Увидев меня, он положил рядом перчатки.

— Что у вас?

Я сел без приглашения.

— Мы сегодня стрелялись. Я и Раскольников.

Он не переспросил.

Только убрал шляпу со стола.

Пришлось рассказывать.

Где стояли. Почему поссорились. Кто принёс оружие. Я не говорил о ребёнке. На вопрос о причине ответил:

— Я его ударил.

— За что?

Я посмотрел на свои руки.

— Он сказал обо мне правду, которую я не хотел слышать.

Порфирий подождал.

— Это вы сейчас красиво объяснили. А что произошло?

И я начал снова — уже без готовых выводов.

Когда я закончил, он некоторое время писал.

Потом прочёл мне записанное. Я подтвердил.

— Раскольникова тоже выслушаем, — сказал он. — Где оружие, проверим.

Мне захотелось спросить, что теперь будет со мной. Но я вспомнил, как сам пришёл к нему с рассказом, и побоялся, что этот вопрос испортит всё.

Порфирий отложил перо.

— Ещё что-нибудь?

Я достал роман.

Положил на стол.

— Вот.

Он посмотрел на книгу, потом на меня.

— С этим как связано?

— Не знаю, связано ли. Но вы спрашивали, откуда я знал про старуху. Про Мармеладова.

Я придвинул роман.

— Отсюда.

Порфирий не взял.

— Вы полагаете, я теперь про сегодняшний случай забуду?

— Нет.

— Или тоже здесь написано?

— Нет. Этого нет.

Он заметил, как я сжал край стола.

— А что есть?

— Прочтите.

Он раскрыл книгу ближе к началу.

Я едва не подсказал страницу. Хотел привести его прямо к тому месту, где он должен был понять. Ускорить, направить, убедиться, что он испытает именно то, что нужно мне.

Потом убрал руку со стола.

Порфирий смотрел на печать.

— Я вам уже говорил: английского не знаю.

— Попробуйте.

Он поднял глаза с таким выражением, что я почувствовал себя наглым мальчишкой.

Потом снова посмотрел на страницу.

Прошла минута.

Он перевернул лист.

Я услышал, как за стеной задвинули стул. В коридоре попрощались. Кто-то спросил, не запирать ли.

— Пока нет, — ответил Порфирий, не поднимая головы.

Ещё через несколько страниц он остановился.

Вернулся назад.

Поднёс книгу ближе к окну, хотя света на столе было достаточно.

— Кто вам переводил?

— Никто.

Он провёл пальцем под строкой.

Я видел английские слова. Ничего в них не изменилось.

Порфирий прочёл несколько слов вслух — по-русски.

И замолчал.

Я не знаю, сколько мы просидели.

Наконец он закрыл роман, оставив между страницами палец.

— Мне нужно его оставить, — сказал я.

Я хотел сказать: «Вам». Вышло так, будто просил разрешения расстаться с вещью.

Порфирий кивнул.

Я поднялся.

Он не заметил.

У двери мне стало страшно. Я уже видел, как читали эту книгу Родион и Соня. Но Порфирий сидел совершенно спокойно, и от этого хотелось вернуться, взять роман, сказать, что ошибся.

— Порфирий Петрович.

Он посмотрел на меня.

— Это не обязательно случится. Старуха ведь жива.

Он медленно убрал палец и закрыл книгу.

— Я сейчас не о старухе.

Я ждал.

Он положил ладонь на обложку.

— Здесь есть разговор, которого у нас с ним ещё не было.

— Да.

— И мысль, с которой я собирался его начать.

Впервые за всё время он смотрел на меня без любопытства.

— Этого я никому не говорил.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым